Из колыбельной фундамента вылетела спортивная сумка, зевнула порванным карманом, звякнула содержимым. Затем в верхний край деревянного шпунта, укрепившего стены траншеи, вцепились две грязные руки, над досками появились спутанные волосы и обветренное лицо. Бомж почти грациозно поднял своё тщедушное тело на поверхность, размазал грязь по ладоням в попытке их отряхнуть, нахлобучил на острый череп грязно-вязаную шапочку с надписью «AC/DC» и поднял позвякивающую сумку.
— Ты меня слышишь? — спросил Велор.
— А почему нет? — ответил васька, шаря рядом мутными глазками. Наткнулся на труп. — Ой, беда, беда. За что ж тебя этак?
Велор ответил не сразу. Присматривался: может, дитя коллекторов и чердаков тоже мёртв? Окочурился в канаве, а душа выползла, поболтать с «коллегой»?
— Из-за денег. У нас почти все насильственные кирдыки из-за денег, все, что не из-за баб или власти. Хотя, там, где власть, — один чёрт деньги.
— Ай, ай… Живого человека холодным сделали, — причитая, подбирался бомж. На новое тело Модинова он не смотрел. — Это ж чем-то так?
— Трубой, — пожал плечами Велор. — Или молотком. Я плохо рассмотрел затылком. Эй! Охренел!
Васька никак не среагировал — продолжал вычищать содержимое чужих карманов. В инспекции буро-влажных, как сырые арматурные конструкции, рук чувствовалась обречённая обоснованность, словно этот потерянный для общества человек, социальный мертвец, имел право на стервятничество. В парящем полёте своей полужизни, эти грифы и сипы помоек, наследники бродяг, высматривали падаль улиц, чтобы предъявить на неё свои законные права, чтобы избавить общество от соблазна низости. Они склёвывали страх и жалость, истребляли вредные вещества ценных предметов, способных превратиться в ядовитые газы наживы.
Закончив с карманами, бомж измерил подошвы и стал стягивать с трупа ботинки.
Велор махнул рукой. Ему-то что, и мёртвому, которого только что избавили от ботинок, и послемёртвому, смотрящему на это.
Мир вокруг постепенно менялся, словно выцветал, переходя в чёрно-белый спектр, некоторые предметы делались прозрачными, другие наливались болезненной чернотой, словно их контуры и тени растушёвывал подросток.
— Эй! Слышишь меня?
— Так. Ага. Так.
Васька связал шнурки и запихнул поживу в сумку с металлоломом.
— Выпить хочешь? — попробовал мертвец.
— Теперь можно. Ага. Теперь можно пожить, — бормотал под нос новый хозяин велоровских ботинок.
Велор понял: бомж не слышит его, а этот «диалог» — идиотская шутка наслаивающихся реальностей. Васька говорил сам с собой, но — забавно, товарищи покойнички, вам так не кажется? — его слова можно было принять за ответы. Каким-то образом психика васьки реагировала на мёртвый голос Велора.
Ничего забавного. Но даёт шанс.
Велор наклонился к бомжу, погрузил свою голову в голову живого, будто в дым, и произнёс:
— Мёртвый проснётся в могиле, Чёрная давит доска. Что это? Что это? Воскресная тоска?
Васька дёрнулся, отскочил, споткнулся и упал на задницу. Схватился руками за голову.
Велор приблизился и, снова совместив головы, прочитал последние строки старого стихотворения, которое помнил с самого детства.
— И над соломой избёнок, Сквозь косогоры и лес, Жалобно плачет ребёнок, Тот, что сегодня воскрес.
Бомж застонал.
— Воскресная тоска… — выдавил мужичок, дивясь словам, словно подкинутому младенцу.
Велор отпустил.
— Воскресная тоска, — кивнул он, не уверенный — это название стихотворения или просто строчка?
Не важно. Главное, живые могли его слышать, пускай лишь как собственные мысли, немного неожиданные, но Велора это устраивало. Это давало ему шанс. На месть.
Было воскресенье. Он был мёртв. И ему по-прежнему нужен был телефон, желательно таксофон или домашний аппарат, потому что на мобильники надежды не было. Даже при жизни.
Велор развернулся и зашагал прочь. К далёким серым громадинам жилого квартала, по серой грязи стройки, через серый туман мыслей. Справа чернел безголовочный башенный кран, мимо проплыл ржавый остов трактора, выпотрошенный и брошенный, как и большинство человеческих начинаний, на пути которых встала какая-либо преграда.
Три года назад здесь обнаружили вредные вещества в почве, источник которых не смогли изолировать, а может, вскрылись старые тайны — некогда эта земля использовалась как хранилище радиоактивных отходов, а может что-то ещё… стройку быстро свернули и так лихо сделали ноги, словно бежали из вольера с хищниками, в который по ошибке забрели. Новостройку всё-таки организовали, и не так чтобы далеко, но с отвернувшимися лицами-окнами, фильтрами и заборами с односторонним аэровпуском.
Удары молотов, забивающих сваи, сделались тише, сместились в бледный спектр уставшего эха. Велор пробирался по чёрно-белому комиксу загробной жизни, радуясь, что здесь нет никаких световых пятен, ощущения падения и сложных галлюцинаций. Это было бы нечестно. Как труп, присыпанный конфетти. Как боль, приносящая радость.