Две разные до комизма фигуры курили в тупичке одного из бесчисленных коридоров госдумы. Один депутат был округл в профильном сечении, неприлично колесообразен в районе пуза, при этом короток, почти равнобок в фас. Другой — тощ и высок, с кривой индюшачьей шеей, отчего его маленькая голова всё время ошивалась впереди тела, как поднос с бутербродиками в руке официанта. Зато у обоих красновато пучились глаза и жила в складках на щеках некая общая сытость, даже, если позволите, уетость.
Громко разговаривая и слюнявя дорогие сигареты, они обсуждали детали прошедшего заседания, и всё это время на них из дальнего конца коридора смотрел человек. Он держал что-то в руке, нечто на длинной рукоятке, расширяющееся к низу. Вероятно, уборщик. Он был невысокого роста с покрытой (вроде, кепка) головой — силуэт в полумраке.
— Смотри, заснул на швабре, — сказал округлый депутат.
— Да нет, смотрит на нас. Чувствуешь? Чего он там свет не включит… так и убираются в потёмках, а потом пыль везде — я проверял! — Тощий ещё больше вытянул шею, словно хотел, не сходя с места, заглянуть в лицо наблюдающего. — Эй, на что смотришь!
— На кого, — поправил короткий.
Человек не ответил.
С восточного крыла накатили шаги, затихли, стали робко удаляться, снова затихли, и опять, приближаясь, зазвучали громче. Наконец, из коридорчика, где-то на полпути к заснувшему на швабре уборщику, появилась рука, — сначала кисть, затем всё предплечье, но дальше дело не пошло, рука прекратила самоизлечение из-за угла, задвигалась вверх-вниз, укоризненно распрямив указательный палец.
— Что ж вы, гады, не поддержали инициативу? — сказал голос до боли знакомый, и в то же время, чужой до отторжения; курящие переглянулись. — Что ж вы! Ведь как пели до этого, ведь благодетелей народных строили…
— Мы… — сказал упитыш.
— Мы же… — сказал тощий.
Рука сжалась в кулак.
— Вы! Именно вы! Матерей у самих нет? Бабушек? Тёщ, на худой конец? Даже эти крохи трудно накинуть было? Разве это пенсия? А, чмошники пиджачные? Ах да! У ваших полные пакеты, пожизненный паёк!
— Мы… — снова попытался округлый, уже с полминуты ища пепельницу, что стояла под носом — высокая ваза из хрусталя.
Его товарищ справился с появлением обличающей руки немного лучше.
— Мы голосовали! — взвизгнул он. — За поднятие! За стариков! За всё!
— Не трынди, — осадил знакомый/чужой голос.
— За! — подхватил толстый депутат. Он нашёл пепельницу и кинул в неё бычок вместе с полной пачкой.
Рука разжалась и снова сжалась, неприятно поднялась вверх.
— Врёте ведь, крохоборы.
— Никак нет! Закрытое голосование, но мы… со всей совестью…
— Именно! Только «за»! Клянусь!
— И я! Хоть здесь крест… справа налево… слева направо…
Кулак опустился, распушился, качнулся и исчез.
Тощий достал новую сигарету, нервно подкурил и крикнул человеку в конце коридора:
— Хули стоишь! Хули смотришь!
Уборщик не шелохнулся.
С минуту они стояли неподвижно, пялились друг на друга, а округлый депутат, отирая вспотевшую лысину, осторожно наблюдал, чем закончится сцена. Тощий повернулся к нему и с обидой произнёс:
— Это Ленин.
Глаза толстяка разбухли.
— Кто?
— Ленин. Ильич.
— Но он же… на площади…
— Да нет! Бронзовый, что у нас в вестибюле стоит. Шутники долбанные! Кто ж его принёс сюда?! Это дума — или цирк?! Ещё и швабру в руки сунули!
Тут Ильич сделал шаг вперёд, потом ещё два, дальше он уже приближался быстрым шагом, а по бронзовой кепке скользили полоски света. В руке у него была вовсе не швабра.
— Ой…
Лезвие опустилось на лысину и оборвало звук. Ильич молчаливо повернул топор в одну сторону, потом в другую, пока орудие не вышло из расколотого черепа.
Тощий и не думал бежать, точнее, думал, мечтал, но не мог — его ноги оказались трусливее его души. Он смотрел, как статуя поднимает топор, смотрел, вжавшись в стену, притянув к груди колени, колотящейся рукой выискивая в кармане депутатское удостоверение.
— У меня неприкосновенность…
Ответ он получил, хоть и не рассчитывал.
— А у меня топор.
3.
— Принимая лекарства, мы участвуем в большом эксперименте. Что вы можете сказать на это? Спасибо.
Юный зритель сел на место. У мальчика было смущённо-глупое выражение лица, какое бывает у детей на утренниках после оттараторенного наспех стихотворения о январской ночи или скормлённом в неволе орле молодом. Его мать, придумавшая по её мнению лучший вопрос вечера, сидела рядом и наслаждалась этими несколькими секундами эфирной славы. Страх пропустить завтрашний эфир уже начинал терзать её сильное сердце бухгалтера.
Приглашённый на ток-шоу фармацевт поправил на переносице очки в изящной оправе.
— Наш молодой гость, наверное, обобщал, — начал он со строгой, как костюмы президента, улыбкой. — Поступая на рынок, любое лекарство является, так сказать, тёмной лошадкой. Оно проверено и допущено к употреблению, но главный судья — время. Но и здесь наш препарат даст фору антибиотикам других производителей. Двадцать лет исследований — прежде чем появиться на прилавках!
— Двадцать лет? — подхватил ведущий, парень с выверенной до микрона щетиной и панибратской манерой общения с гостями. — Что, серьёзно?