— Серьёзней не бывает, мой друг, — подхватил фармацевт. В павильонном «холодном свете» его лицо отливало желтизной.
— Но слухи, сплетни… Эти смерти в больницах, где перешли на ваш препарат?
— Чушь! Акции конкурентов!
— Значит, «Не-Ай, Не-Ой» абсолютно безопасен?
— Да! Не встать мне с этого места!
В этот момент что-то пошло не так.
Студия притихла. Человек в свитере спускался по проходу между зрительскими рядами, волоча за собой большую металлическую штуковину и громко отстукивая ею каждую ступеньку. Заряженные на аплодисменты зрители, угостившиеся до трансляции халявными сладостями и выдохшейся газировкой, занервничали, подались от прохода, от лязга. Женщина с большим красным лицом вскрикнула, поперхнулась, закашляла, оплевалась.
В помещении режиссёрской бригады быстро признали возмутителя прямого эфира.
— Это же наш светотехник!
— Что у него в руке? Он что, бухой?
— Что он делает?
— Пускайте рекламу!
— Подождите… стойте…
— Это топор!
— Пусть дадут картинку со второй камеры!
— Твою мать! Твою мать! Он его ударил! Он медику грудь топором проломил!
— Камеру! Вы переключили?
— Что… он…
— Что с ведущим? В обмороке? Вы видите, что происходит?
— Он его кромсает на куски… боже…
— Кубарёва?
— Нет… фармацевта… рубит и рубит…
— Боже, боже, боже…
— Кто-нибудь проверьте дверь. И продолжайте пускать в эфир!
— Если он убьёт и Кубарёва — мы обскочим в рейтингах Первый канал! Можно будет дать репортаж с похорон.
— Боже, его голова…
— Не пускай сюда зрителей! Чихал я, что пожарная лестница заблокирована! Пусть выбираются через левое крыло, через машинный зал!
— Какой идиот пустил рекламу! Суки! Бездари!
4.
Начальник убойного отдела полковник Журавлёв третий день сидел на аспирине. Если быть точным, то на детском терапине, но к чему точность, когда постоянно раскалывается голова, к тому же «аспирин» звучит надёжней и серьёзней.
«Топорные дела» всколыхнули город, сунули прессе шило в район копчика. На выходе имелось: три трупа, один калека и два подозреваемых. Только вот что-то не клеилось, не вязалось. Не самая большая беда для следствия, когда есть чьё имя вписать в протокол, но всё-таки…
В 1847 году, после успешного применения хлороформа в медицине, многие почувствовали себя абсолютно счастливыми, мир вокруг казался идеальным: что ещё надо, если уже приручены пар, электричество и эфир? В мире настоящего полковнику Журавлёву требовались другие блага: аспирин, ортопедический матрас и логика.
Первое чудо лежало в ящике стола, второму богу он доверял свой недолгий сон, а вот третья субстанция всё время улетучивалась.
Три дня. Три убийства и потерпевший без конечности.
Директор стройфирмы лежал в больнице. Проведшего ампутацию «хирурга» повязали недалеко от места преступления, на лестничной площадке фирмы. Охрана сбила его с ног, ткнула щетиной в пол, села на дорогой чёрный костюм, а многочисленные свидетели сказали: «Он!». «Он» оказался местным криминальным авторитетом. Вот только орудия резекции при нём не нашли. После ареста авторитета разбила выборочная амнезия, день убийства вымело из его памяти. На допросах он то тряс перстнями и плевался, то впадал в ступор, вздрагивая при упоминании о топоре.
Статую Ильича обнаружили около дубовых дверей думской столовой. Бронзовый вождь словно ожидал открытия, чтобы первым прошмыгнуть к раздаточным лоткам. Это загадочное перемещение не сбило следователей с толку — поиски рядившегося под статую преступника, который на записях камеры наблюдения раскроил головы двух депутатов, продолжились. Безуспешно, но ведь факт движения был налицо, к тому же никто не исключал, что «бронзовый камуфляж» — дело рук одного из задержанных по схожим делам. С Ильича сняли пальчики и, как улику, вывезли, поцарапав при транспортировке его революционный атрибут, кепку.
Порубавшего фармацевта светотехника взяли на улице: весь в крови, тоже ничегошеньки не помнит, идёт в полный отказ, и — никакого топора рядом. Кинули в бобик, доставили в РОВД. Там пробили по базе: букет приводов — бытовое рукоприкладство и невыплата алиментов.
Садить можно было всех, даже на бронзового Ленина нашлась бы статья, вот только — дурно попахивало всё это, бредом попахивало, массовым гипнозом или помутнением. И куда, к плешивым чертям, делся этот топор?! Или топоры?!
— Ищи теперь журавля в небе, — сказал себе под нос полковник Журавлёв и невесело усмехнулся: за такие шутки (с журавлями в любом местоположении: В небе или За пазухой) он выводил подчинённых в неплановое суточное дежурство.
— Евгений Петрович, разрешите?
В кабинет проник старший оперуполномоченный Демидов, помялся в дверях, слишком малоразмерный для новой формы, которую ещё не успел ушить.
— Из музея пришли.
— Из какого музея? — с ходу начиная раздражаться, прорычал Журавлёв.
— Музея оружия. У них пропал топор какой-то династии. Название забыл… кхм, что-то восточное… созвучно с Мураками.
— Демидов, хорош напоминать. Ну, не прочитал я твою «Охоту на овец», времени нет, сам видишь, мухе посрать некогда. Знаю, что сам просил… — Полковник моргнул и резко переключился. — Топор? Кража?