— Сейчас я прострелю тебе кисть, — спокойно произнёс Орт, сел на корточки и придавил стволом левую ладонь парня к откидному дивану. Холод стали, словно огонь, обжёг кожу. — Мне нужны быстрые ответы.
— Четырнадцать… вы садились последними… четырнадцать — с вами…
— Со мной и моим спутником?
— Да…
— Все четыре вагона — стандартные, как этот?
— Нет.
— И?
— Первый — вагон-салон. Какую-то шишку перевозят.
Орт кивнул — знал об этом ещё до посадки.
— Хорошо.
Чистильщик встал, небрежно осмотрел помещение: мойка для посуды, охладитель питьевой воды, открытый шкафчик с аптечкой внутри, на откидном столике — остатки трапезы на жирной клеенке.
— Когда будем в Мёртвой Зоне?
Проводник заерзал, у него не было часов. На стенах — тоже. Орт положил маленький пистолет в карман, извлёк из внутреннего электронную записную книжку и сунул под нос парня экран с красным таймером.
— Я… я думаю… через часа два… если не будут менять скорость…
— А что — могут?
— Редко… если мёртвые по рельсам бродят… да и то, сейчас…
Лицо Орта изменилось, на секунду каждый мускул напрягся.
— При тебе случалось?
— Один раз… в других сменах чаще… но сейчас этим не удивишь, их просто давят как помидоры…
Чистильщик медленно поднёс свободную руку к кресту и сжал серебро.
— Открой рот.
— Не надо… — пролепетал проводник.
— Живо! Ради твоего же спасения!
Ствол ударился в губы, разбил их, красная струйка разделила подбородок надвое. Челюсти парень так и не разжал, видимо, не мог от страха.
Тогда мужчина выстрелил через зубы.
Клонье был серьёзно ранен. Но он мог двигаться и находился в сознании. Пока.
Когда он, пригнувшись, бросался в проём двери, его спина была практически горизонтальной — пуля проехалась по ребрам и перебила левую ключицу. Извлекающий истекал кровью, рука висела набитым тряпками чулком — он прижимал её к туловищу, препятствуя движениям, каждое из которых материализовалось в зазубренное шило боли. Скорей всего, повреждены нервы плечевого сплетения.
Миновав фартук, соединяющий четвёртый и третий вагон, он сполз по торцевой стене тамбура, прислонился здоровым плечом к ящику для хранения запаса топлива. За матовым стеклом то и дело проступали блеклые гало необъяснимых свечений. Всё — они в Пустоши, здесь не будет остановок, здесь нет ничего живого кроме людей под мнимым убежищем грохочущего по рельсам поезда. Пустошь надо миновать — нестись, закрыв глаза, к другому концу коридора, кишащего мраком, голосами и холодными прикосновениями, как представлял себе это Клонье. Пока ночь. Единственное, что ждёт вас утром, если не успеть за частокол сторожевых вышек — безумие, проникающее за ткань штор и пластик жалюзи, заползающее под веки.
Ленты и лишаи Пустоши везде, они дробят города, они встают на вашем пути. Остаётся бежать. Зажмурив глаза. Думая о солнечном свете или о любимых глазах, если получится. Только ночью, и это полученное апостериори знание покачивается на багровых волнах ужаса и несмолкающих надрывных криках. Таков мир, в котором есть место чистильщикам и извлекающим, смятым, словно сигаретные пачки, составам по обеим сторонам путей, и освещённым ядовитым светом фонарей станциям, по перронам которых бродят полуразложившиеся тела.
Клонье достал припрятанный в брюках двухзарядный пистолет — это заняло достаточно времени, движения отдавались болью, перед глазами плыло. Он сжал оружие дрожащей рукой, перебрался к продольной стене, чтобы держать в поле зрения дверь, ведущую в фартук.
Орт не будет спешить добить его. Зачем? Сначала зачистит вагон, потом двинется дальше с неумолимостью автоматической газонокосилки, которой осталась последняя полоса. Поезд не остановить, расцеплять вагоны бессмысленно. Они в Пустоши, и у них есть час-полтора до Станции…
Клонье невесело рассмеялся. Час-полтора на что? Пассажиры обречены на то или иное существование, и ни одно из них не связано с жизнью в общепринятом понимании. Послание красноречиво — сегодня Пустошь не выпустит живых. Уж лучше — забвение… так почему он бежит от чистильщика, почему хочет взглянуть на Станцию
Он опустил веки.
Ответ очевиден.
Лиза. Он хочет увидеть её. А потом — остаться, если такое возможно. Но сначала увидеть (неважно в каком обличии), пока жив, пока Пустошь не стала его домом.
Если эти предположения верны.
— «У мертвых широкие дороги. Только живые потеряны…» — произнес Клонье шёпотом. Кому принадлежали эти строки? Извлекающий не помнил.
Стук колёс за стеной походил на клацанье зубов.
Потом Клонье на время потерял сознание.