Она никогда не заговаривала с ними о Берни и не посмела бы упомянуть его в беседах с испанцами — чиновниками, матронами из зажиточных семей и отставными полковниками, которые работали с испанским Красным Крестом. Они всегда вели себя подчеркнуто вежливо, вызывая в Барбаре ностальгию по неформальному общению в зоне республиканцев, однако на собраниях и приемах, куда она была вынуждена ходить, иногда выказывали злобу и отвращение к ее занятию.
— Я не согласен с обменом захваченных в плен солдат, — сказал ей как-то раз один старый вояка из испанского Красного Креста. — Дети — да, пересылка писем между членами разделенных семей — да, но менять испанского идальго на красную собаку — никогда!
Последние слова он выкрикнул с такой яростной горячностью, что подбородок Барбары осыпало брызгами его слюны. Она отвернулась, ушла в уборную, и там ее вырвало.
Лето продолжалось, и Барбара все глубже впадала в уныние, отстранялась от людей, будто ее окружала тонкая завеса серого тумана. Наступила осень, по узким мрачным улицам носились холодные ветры; в кафе, мимо которых проезжали бесконечные грузовики с угрюмыми солдатами, сидели нахохлившиеся люди. Барбара с головой погрузилась в работу, стремясь сделать что-то, добиться успеха. По вечерам она приползала в свою квартирку, едва держась на ногах.
Пару недель в октябре она делила жилье с Корделией, медсестрой-волонтером из Англии, которая приехала с фронта в Бургос отдохнуть. Это была девушка из семьи английских аристократов, недавно она стала монахиней, но обнаружила, что у нее нет к этому призвания.
— Вот я и отправилась сюда, чтобы сделать что-нибудь хорошее, — сказала она с серьезным выражением на некрасивом добром лице.
— Видимо, я здесь по той же причине, — отозвалась Барбара.
— Ради всех тех, кого казнили за их религиозные взгляды.
Барбара вспомнила церковь, превращенную в овчарню, куда они с Берни заходили в тот день, когда упал самолет. С испуганными овцами в углу.
— Людей убивали за разные взгляды. В обеих зонах.
— Вы же были в красной зоне? Как там?
— Удивительно, но во многом так же, как здесь. — Она посмотрела в глаза Корделии. — У меня там был парень. Англичанин из интербригады, его убили при Хараме.
Барбара рассчитывала шокировать Корделию, но та лишь печально кивнула:
— Я помолюсь за него, зажгу свечу.
— Не надо, Берни это не понравилось бы. — Барбара помолчала. — Я не произносила его имя вслух уже много месяцев. Молитесь, если хотите, хуже не будет, но не зажигайте свечей.
— Вы любили его. — (Барбара не ответила.) — Вам нужно почаще выходить, — сказала Корделия. — Вы проводите здесь слишком много времени.
— Я очень устаю.
— В церкви устраивают благотворительный обед, я пойду…
— Корделия, я не собираюсь обращаться к религии, — покачала головой Барбара.
— Я не то имела в виду. Просто вам не нужно жить прошлым.
— Я и не живу. Пытаюсь не думать о нем, хотя чувства всегда со мной, задавленные внутри. Эта… — Она взглянула в глаза Корделии и прокричала: — Эта проклятая злость! Что он мог уйти и оставить меня вот так, уйти и умереть, дать себя убить, скотина!
Она зарыдала, ее тело сотрясалось от всхлипов.
— Вот я вас шокировала, — сквозь слезы проговорила Барбара. — Я хотела поразить вас.
Она истерически засмеялась и почувствовала, как ей на плечо осторожно легла рука.
— Отпустите эти чувства, — услышала Барбара слова Корделии. — Вам нужно как-то избавиться от них. Мне это знакомо. У меня есть брат. Он пошел плохой дорогой. Я очень любила его и злилась на него глубоко внутри, страшно злилась. Не хороните себя в этом чувстве, не надо.
Иногда Барбара соглашалась куда-нибудь сходить с Корделией, хотя провела черту и не включалась ни в какие церковные дела. Случалось, она чувствовала себя неловко и не могла рта раскрыть, но время от времени встречала кого-нибудь, кто проявлял к ней доброту или был интересным собеседником, и тогда серый туман вокруг нее слегка рассеивался. В последний день октября, незадолго до окончания отпуска Корделии, они пошли на вечер, который устраивал один чиновник из «Техасской нефтяной компании», снабжавшей топливом Франко. Барбаре там не понравилось: роскошный прием в лучшем отеле Бургоса, вокруг горластые американцы, довольные почтительным отношением гостей-испанцев. Она подумала, что сказал бы Берни: «Тайное сборище интернационала капиталистов в павлиньих перьях», что-нибудь в этом роде.
Корделия разговорилась с испанским священником. Барбара стояла одна, курила, потягивала дрянное вино и наблюдала за приятельницей. Скоро Корделия уедет, ее отпуск заканчивается. Девушка полюбилась ей, хотя у них не было ничего общего, за исключением чувства, что они не созданы быть обычными женами и матерями. Глядя на нее, Барбара понимала, что будет скучать по ней и по ее нетребовательной доброте. Она вдруг остро ощутила себя голодранкой среди всех этих богато одетых женщин и решила потихоньку улизнуть — развернулась и увидела, что рядом с ней стоит мужчина. Она не заметила, как он подошел. Незнакомец улыбнулся, обнажив крупные белые зубы:
