Ласкин получает сдачу и идет к выходу.
— Так дело-то артельное! — не унимается тракторист. — Доски нужны, чтоб телятник утеплить. Телята мерзнут!
— Ну и пусть мерзнут! — угрюмо бубнит Блинов.
Ласкин, взявшись за скобу двери, оборачивается к трактористу и с той же иронией укоряет его:
— Ну зачем портить человеку праздничное настроение?! Какое ему дело до телят — пусть мерзнут! Вон на свинарнике поросята дохнут! А ему какая забота — пусть дохнут! Понимать надо: у человека праздник!..
— Топай, майор, топай! — угрожающе сипит ветеринар.
Константин выходит.
Когда он спускается с крыльца и проходит мимо саней, в ушах у него еще звучат слова Блинова: «Ну и пусть мерзнут!». Константин чувствует острую неприязнь к этому человеку. Какая-то грязная накипь. Снять бы эту накипь. А кто ее снимет? Не Карпов же, собутыльник и покровитель Блинова!
С этими невеселыми размышлениями Константин возвращается домой.
Вечерний сумрак окутал Подлипки. В окнах то тут, то там вспыхивает свет.
Аня идет с фермы. Кончился день. Каким бесконечно длинным показался он девушке! Она устала, очень устала, еле-еле передвигает ноги. Вот она переступила порог дома, прислонилась к дверному косяку и, прикрыв глаза, на какой-то миг замерла…
Бабушка смотрит на нее встревоженным взглядом:
— Ты не заболела?
— Нет, нет, это я так…
Аня начинает раздеваться.
На нее пахнуло теплом. Подтопок уже накалился. Чайник на плите весело позвякивает крышкой.
Бабушке все понятно. Она указывает внучке на диван:
— Приляг! Отдохни!
И Аня молча ложится, вытягивает усталые руки вдоль тела.
Первый раз в жизни чувствует девушка, как может быть сладок отдых после напряженного трудового дня. Вот и кончился он, твой первый рабочий день! Вот и приобщилась ты, девушка, к колхозному труду, стала заправской дояркой!
Акулина накрывает на стол.
— Ужинать садись!
Аня даже не пошелохнулась. Видит бабушка: спит внучка!
— Эх-хе-хе! Умаялась, сиротка!
Недолго спит Аня. Входит Настя и тормошит подружку:
— Кто же спит в это время? Вставай! Одевайся!
И шепотом добавляет:
— Колю сейчас встретила. В клуб пошел.
У Ани вспыхивают глаза:
— Правда?
— Ну да!
Аня вскакивает с дивана и — бегом к рукомойнику. Куда девалась у девушки усталость?! Будто ее и не было совсем!
— Ужинать будешь? — спрашивает Акулина.
— Потом, бабушка.
— Ну хоть молока попей!
И ставит на стол кринку с молоком.
Аня вертится перед зеркалом и жует. В левой руке у нее кусок хлеба, в правой — стакан с молоком.
А Настя торопит:
— Ну? Скорей!
А сама щелкает кедровые орешки.
— Что у тебя за праздник? — спрашивает Акулина.
— Орешки-то? Это я Чоке, — отвечает Настя.
Чока — это белка. Она живет в дупле старой сосны возле клуба. Живет несколько лет. Привыкла к людям, стала ручной. И люди к ней привыкли, полюбили ее. Приходят к сосне и зовут:
— Чока! Чока!
Белка спускается с дерева и подходит к человеку. Приближается осторожно, навострит ушки, опасаясь, как бы не попасть впросак. Услышав лай собаки или крик вороны, она молнией летит на сосну. А через минуту снова спускается. Человек садится перед ней на корточки и протягивает руку с орешками:
— На, Чока!
Белка подходит к человеку, поднимается на задние лапки и, обнюхав его ладонь, берет орех. Она грызет его не спеша, поддерживая передними лапками, и ореховые скорлупки падают человеку на ладонь. Потом Чока берет другой орех. Делает она это быстрыми, привычными, еле уловимыми движениями…
Когда девушки вышли на улицу, Настя сама заговорила о Коле. Он вернулся из армии еще в августе. Время в колхозе было горячее — уборка. Просили Колю помочь скирдовать солому — отказался. Просили помочь хлеб возить на элеватор — он сделал один рейс и вернулся пьяный… Всю осень бездельничал. Так и не стал работать в колхозе.
Аня вспоминает: месяц назад Коля прислал ей в Москву странное письмо, в котором бахвалился: «Я живу как бог!». И спрашивал: «А ты как? Подцепила москвича?». «Пьяный писал», — подумала тогда Аня и не ответила ему. «Наверное, он обиделся, — думает теперь девушка. — Может быть, он уже забыл обо мне? Может быть, ему приглянулась другая?!»
Ане вдруг становится грустно, очень грустно.
Возле клуба играет гармошка. Задорный, озорной девичий голос поет:
Подружки обходят клуб и направляются к старой сосне, где толпится молодежь. В центре толпы Аня замечает Колю Носкова, и у нее радостно бьется сердце. Он не в шинели, как девушка ожидала его встретить, а в коричневом драповом пальто и в цигейковой шапке. Коля кормит белку. Она уткнулась носом в его ладонь…
Аня дивится. Коля и тот, и не тот. Он по-прежнему сутуловат, но и ростом кажется выше, и в плечах будто бы шире. Голубые глаза с лукавым прищуром — такие знакомые, родные. А на обветренном лице возле губ едва заметные складки. Их раньше не было. Вырос, возмужал.
Кто-то в толпе хлопает в ладоши. Удар как выстрел. Испуганная белка молнией летит на сосну, а затем пропадает в зарослях ольшаника.
