Уже засыпая, он услышал, как Марси уходит. И совсем во сне ощутил легкий поцелуй в затылок сзади, хотя не мог потом сказать точно, не примерещилось ли это ему.
========== Контуры и Планы ==========
Любое сопротивление, восстание или мятеж начинаются с малого.
Слухи подпитывают их. Нэреин-на-Велде не был чужд привычке сплетничать. В последние тревожные дни слухи плодились, как саранча, и разлетались по городу с той же скоростью.
За две недели Нэреин был отравлен самыми разными слухами. Кто-то говорил, что королева скончалась, так и не доносив плод до положенного срока, а от народа это скрывают. Кто-то клялся, что государь уже продал вольный город союзникам с севера, а кто-то уверял, что отдал платой за колдовство, что помогло бы ему завести, наконец, наследника. Помимо этих, распространялись вполне традиционные опасения о грядущих войнах, чумных морах, голоде, повышении цен.
И все же, больше всего жители Нэреина-на-Велде опасались ввода войск. Словно не понимая, что бунтуя, лишь приближают это событие, они с удвоенной силой принялись громить все подряд, что находилось не на их собственной улице.
Особенно доставалось обителям тех бедолаг, что существовали за счет казны: госпиталю «Палаты Призрения», храмовой библиотеке, портовой таможне и нескольким ведомствам, вроде невинного Ведомства Урожаями. Что вполне укладывалось в парадоксы восстаний.
Восемнадцать дней не стихали волнения в городе, но затем внезапно прекратились.
— Я придерживаюсь мысли, что эта волна схлынула, чтобы затем превратиться в цунами. Вы слышали, что такое цунами, Эдель? Вряд ли, если никогда не жили у моря. Иногда, непредсказуемо, из моря рождается волна, высотой — как несколько крепостных стен одна на другой. Она идет на сушу, снося все на своем пути, и обрушивается на побережье. Верующие говорят, это гнев Божий. Ученые уверяют, что каким-то образом эти волны свяязаны с изменениями в недрах, будто бы землетрясения, блуждающие звезды или засушливые годы предвещают цунами. Тегоан! Вы меня не слышите?
Тегги очнулся от своих раздумий. Гиссамин с опасным недобрым прищуром практически навис над ним.
— Я, простите, господин… я что-то… не в себе.
— Я заметил. И вы не пьяны — что уже больше двух недель меня беспокоит.
— То, что я трезв? Если желаете, я немедля напьюсь, милорд.
Но даже дерзости художнику приходилось из себя вытаскивать, словно клещами.
— Вы, возможно, больны. Я могу посоветовать хорошего врача. Если это не тот сифилис, что поражает мозг, минуя тело, излечение могу практически гарантировать, — ленд-лорд вздохнул, — не забудьте, я жду еще две ваших картины. И не смейте говорить, что завтра закончите работу. Вы ее еще не начинали. Что способно вас вдохновить?
«Твоя племянница», едва не выдал Тегоан одну из двух причин своего скорбного положения. Ко второй причине ему предстояло вечером вернуться, поскольку он все еще жил у Варини дома.
С самого утра после близости с Марси, о которой он пытался изо всех сил забыть и перед собой сделать вид, что ее не было, жизнь дала крен в сторону, которой Тегги опасался больше всего. Он не мог больше писать. Он не хотел. Мир разом будто бы померк, превратился в серые смазанные пятна, одно другого скучнее. Вместо многочасвых прогулок по Нэреину без ясной цели, просто чтобы смотреть и чувствовать город, Тегоан по полдня проводил в постели, едва выползал из нее к обеду, неприкаянной тенью слонялся по галереям дома Варини, то тут, то там мешаясь всем под ногами, интересовался для вида хозяйством — и снова возвращался в постель.
Где оставался один до утра, полночи не в состоянии уснуть.
Марси его избегал, чему Тегги был несказанно рад.
— Вы поссорились? — спросила Эльмини своего гостя, проводив мужа на его ежедневные тренировки, — он сам на себя не похож. И ты ведешь себя странно, Эдель.
— Творческий разлад, — отговорился Тегги, и вознамерился поговорить со своим другом. Непременно. Когда-нибудь.
Приободрился он лишь однажды — когда на пороге дома Варини появился собственной персоной мастер-лорд Оттьяр, раздраженный и высокомерно-вежливый. Принять его пришлось лично Эльмини, но Тегоан не мог оставить супругу Мартсуэля на растерзание. Ради такого случая он даже расчесался и оделся, как подобает.
Судя по взглядам мастер-лорда, в доме у Варини он был впервые. Сейчас воевода сам на себя не был похож, по крайней мере, таким его Тегоан никогда не видел раньше.
Ни следа не осталось от развязного, полного презрения ко всему миру воителя, пресытившегося и уставшего от пресыщения. Застегнутый на все пуговицы, осанистый, Оттьяр мог позировать для гравюр-иллюстраций в проповедях о пользах добродетели. Причесанный, даже, скорее, прилизанный волосок к волоску, он смотрелся аристократом.
«Лицемерная сволочь». И тем не менее Тегоан не мог отказать себе в удовольствии подойти к воеводе и приветствовать его. Тем более, что чувствовал определенную долю превосходства.
«Я спал с ним, ясно? Он — мой, он был моим, моим и останется, а ты любись с ножнами, ублюдок».
Оттьяр натянуто улыбнулся.
