Посмотрел еще раз. Отбросив всякий стыд, смущение и нерешительность, торопливо принялся распускать одну за другой завязки ее платьев, сорвал прочь парадную юбку, растрепал сиреневую ленту в волосах, завязанную пышным бантом.
Она при жизни ненавидела банты. Какого черта она должна уходить не так, как жила?!
«Точно спит. Глубоко и крепко спит, отдыхая после попойки. Сколько раз, сколько раз, Яри, я будил тебя, бесхитростно начиная иметь еще до того, как ты проснешься…». Не рискнув прикоснуться к еще не тронутой пятнами плесневой лихорадки татуировке на лобке, Тегоан под воздействием странного опьянения вдохновением схватился за ремень.
Яри из прошлого захихикала, давясь своими спутанными волосами: «Ты своим здоровущим орудием чуть не выбил мне глаз, проснись сам, потом буди меня, и я с удовольствием позавтракаю тобой…».
Но сейчас рука ее выгибалась под уродливым углом, кожа лица уже подернулась белесой неровной паутинкой разложения, невидимой, но ощутимой, и должно быть, это болезнь манит к ее мертвому телу, желая найти новую жертву. Тегоан, как будто выброшенный с корабля в ледяную воду, очнулся, отскочил в сторону.
— Что я делаю? — он задрожал всем телом, слезы брызнули из глаз, тошнота комом подступила к горлу. С трудом подавив ее, он поспешно завязал штаны, распахнул окно, отдышался, схватившись за подоконник.
«Милый, ты уже не хочешь меня? — мурлыкала Ярида, сидя перед ним на коленях и безуспешно пытаясь удержать, — хочешь, бери меня по-другому, хочешь?». Но тогда опустошение охватило его, брезгливость и отвращение к ней, к себе. Тогда он узнал, скольких нерожденных детей, и его детей тоже, наверняка, она бежалостно вытравливала из себя годами, никогда не задумываясь и не колеблясь.
Они все так поступали, даже те, что носили дорогие шелка и золото. В домах цветов обитали только пустоцветы.
Такие же, как он сам. Тегоан едва не зарыдал, но подавил желание предаться самобичеванию. Они выбрали эту жизнь, как бы там ни было, и не пытались вырваться на волю. И уходить они будут так, как жили. Он решительно подошел назад, к носилкам, присел около них на корточки, ласково дотронулся до лица Яриды.
— Ты была отменной шлюхой, Яри. Ты была добра ко мне, ничего не требуя взамен, а я… я даже спасибо тебе не сказал.
«Ты достал меня своими красками и кистями, Тегги, сколько еще мне так стоять?» — и она кокетливо изогнулась, послав ему прощальный воздушный поцелуй из прошлого, залитая солнцем, бесстыдно голая, затраханная им и оттого счастливая, молодая, игривая…
Такой пусть и запомнится. Тегоан улыбался сквозь отчего-то наплывшие слезы. Улыбался все то время, пока вспоминал Яри и время с ней. Свои беспутные дни и ночи. Свою загубленную молодость и ее бессмысленно прожитую жизнь. Улыбался, тяжело дыша, быстро доводя себя рукой до оргазма, который оказался неожиданно бурным и ярким — в глазах замелькало.
Он вытерся ее поясом. Уже распахнув двери и отогнав этим стайку напуганных проституток, оглянулся в последний раз. На мокром лице Яриды Тегоану почудилась знакомая хитрая усмешка. Да, пожалуй, теперь она уходила именно так, как того хотела бы.
***
— Вы словно встретились с призраком, Эдель, — голос Гиссамина прозвучал насмешливо. Однако серые глаза отливали особым блеском, а руки в нетерпении комкали шнур на чехле.
Тегоан смолчал. Каждая встреча с его могущественным покровителем была страшнее, чем все пережитое между ними. Возможно, потому, что ленд-лорд с легкостью разгадывал художника. И спешил задать новые, еще более непростые вопросы, открывавшие Тегоану слишком многое о себе самом.
Наконец, шнур был развязан, Гиссамин набрал воздуха в легкие — рывком развернул свернутый холст и замер так, склонишись над ним, словно расхититель древних гробниц над сундуком с золотом и драгоценными камнями.
— Как вы назвали ее? — почти шепотом поинтересовался Гиссамин, словно мог потревожить изображенную на картине женщину. Тегги оторвался от созерцания своих сапог, взглянул в глубокие глаза лорда:
— «Смерть куртизанки».
Гиссамин ничего не ответил, лишь вернулся к изучению портрета. Обычное его молчание настолько затянулось, что Тегоан вынужден был дать пояснения.
— Это не то, что вы хотели, я знаю. Здесь нет сюжета, истории, почти нет обстановки…
— Замолчите, — властно бросил Гиссамин и бережно свернул картину, — Дитоаль! Отнеси это в мастерскую. Лично от меня — я хочу раму, достойную картины. Обязательно со стеклом. Возьмите без синевы и желтизны, понял?
— Сделаю, милорд, — почтительно поклонился спальничий, которого Тегоан уже узнавал.
Гиссамин провожал картину ревнивым взглядом разлученного с возлюбленной поклонника. Затем задумчиво посмотрел на ее создателя.
— Боюсь, скоро этот город станет тесен для вас, — произнес он загадочную фразу, усаживаясь в свое кресло, — давайте выпьем вина — у меня отменное, сорт Атари, с западных склонов Кундаллы. И потолкуем…
