Для меня о подлинном пришествии перестройки в 1987 голу поведали два знамения – большое и малое. Первое – это посадка восемнадцатилетнего немецкого пилота-любителя Матиаса Руста на Красной площади. Второе – это то, что в неоновой вывеске «Парикмахерская» у нас «на районе» перестали гореть первые семь букв, и это так никто и не стал чинить. Подвергшееся ребрендингу в интригующее «…херская» данное заведение по оказанию бытовых услуг населению в таком виде простояло еще несколько лет, пока в начале 90-х по причинам экономии электроэнергии вывеску не обесточили вообще.
В целом, жить в эти годы было очень весело. Но это веселье чем-то мне напоминает веселье туриста, оказавшегося в эпицентре карибского урагана – вначале очень прикольно, а потом только и ждешь, когда же это, наконец, все закончится. Фан сперва, как говорят в народе, «нереальный» – ты выходишь на балкон, а тебя силой ветра в стенку вдавливает, а вокруг все летит, летит и в воздухе так забавно кувыркается! А потом пожинаешь последствия фана – нет электричества и, соответственно, не работают кондиционеры. По той же причине не работают и насосы, обеспечивающие водоснабжение, а потому нет ни воды в душе и кране, ни слива в унитазе. В комнате – по щиколотку натекшей под адским напором ветра дождевой воды (запертые окна и балкон ни разу не спасают – в щели все равно просачивается), а руки перед едой приходится мыть липким и сладким ромом, ибо больше не чем.
После окончания МГУ в 1988 году я попал в Институт Экономики Академии Наук СССР. Будучи ранее заведением сугубо «блатным», в годы перестройки он гостеприимно распахнул свои двери для молодых специалистов «с улицы», подобных мне. Ветры перемен сносили и прежде выстроенные иерархические перегородки. Так, я, например, был «накоротке» знаком с директором института – тогдашним небожителем академиком Абалкиным. Как известно, во всех советских учреждениях единственным чистым туалетом, который регулярно намывали, был туалет, расположенный рядом с кабинетом директора. Поэтому, если было в лом пользоваться обычным туалетом на своем этаже, где туалет – это не унитаз, а, скорее, пространство вольного анального творчества, начинающееся прямо от двери, то можно было попробовать рискнуть сходить в директорский. Если раньше такие вольности определенно не приветствовались, то наступившие «либерте, эгалите и фратерните» ломали заскорузлые номенклатурные привилегии и вековую сортирную сословность. Я подчеркнуто громко и жизнерадостно здоровался с Абалкиным прямо у писсуара, на что тот заметно хмурился, но открытых замечаний мне, типа какого хрена я сюда повадился, а не хожу, как и все, в туалет при людской, все-таки не делал. Видимо, брали свое пресловутые
Академическая жизнь была определенно хороша – два так называемых «присутственных» дня в неделю (вторник и четверг), когда нужно было отсидеть на работе где-то с 11.00 до 17.00 в режиме непрерывного чаепития. А остальное – «библиотечные дни», где факт твоего присутствия или отсутствия в библиотеке, понятно, никто и никак не контролировал. Установленным KPI для молодого сотрудника были две публикации в год. Причем, в зачет шли публикации в местном институтском сборнике, выходившем на напоминавшем подпольную революционную типографию ротапринте тиражом в 100 экземпляров. Не самый обременительный, мягко скажем, таргет. А, вообще, из 600 сотрудников (вдумайтесь в эту цифру – шестисот!) Института Экономики, наукой в смысле
Академическая общественность, да и советская интеллигенция в целом, взалкавшая новой жизни, видимо, полагала, что эта новая жизнь при прежних трудозатратах будет приносить больший доход. Также предполагалось, что будет монетизирована вынутая из кармана фига, и некий новый пока никак неотрефлексированный работодатель будет только приплачивать за дополнительный градус критичности и за более энергичное покусывание кормящей руки. Мало кому тогда приходило в голову, что если социализм требовал лояльности формальной (главное, шум не создавай), то капитализм требует лизать не только глубоко, но и, главное, искренне – так сказать, с огоньком-с.
