Далее, события развивались следующим образом. До воды наш герой через толстый лед так и не дорубился. Зато иссек в кровь лицо острой ледяной крошкой, летевшей во все стороны от ударов топора. И в таком в виде – в бессильно свисающей руке топор, по лицу потеки крови – явился к своим квартирным хозяевам. «Интересные однако у вас в православии обычаи», – сдержанно заметили те, и на всякий случай вызвали полицию. Потом нашему любителю крещенских погружений пришлось провести ночь в отделении, отвечая на вопросы, есть ли труп, и если да, то где он спрятан.
В целом, эти четыре года в Польше были с оговорками неплохим временем. Если сравнивать Варшаву образца 1993-97 года и Москву того же периода, то по налаженности бытовой жизни и господствующим нравам, хоть поляки и говорят, что у них тоже были свои «лихие 90-е», все же выбор – он не в пользу первопрестольной.
Какова же была судьба главных героев, с которыми я три года провел под одной крышей? Всю дорогу, как жена декабриста, Наташа стойко переносила польский расизм – когда она шла с Тадессе по улице, ей вслед комментировали и свистели, а ее польские родственники отказались с ней общаться, узнав об экзотическом выборе бойфренда.
Также она стойко переносила эфиопскую тягу к пьяным ночным прогулкам, последствия которых убивали их семейный бюджет, и свирепую кавказского свойства ревность Тадессе (особого повода она не давала, и за все время изменила ему всего один раз – причем, в качестве рифмы жизни, с грузином). Сам же Тадессе в отношении любой особы женского пола в возрасте 20-40 лет, по той или иной причине оказавшейся у него на радаре в радиусе десяти метров, включал режим «африканский охотник взял след».
По окончании учебы в Варшаве Тадессе уехал на родину в Эфиопию – якобы ему удалось влезть в некий околоправительственный проект, финансируемый то ли ООН, то ли МВФ, – и обещал в течение нескольких месяцев вывезти к себе Наташу на обретенное туземное благополучие. В течение года от Тадессе не было ни слуху, ни духу, и Наташа решила, что хлопец решил раствориться в саванне, сняв с себя в одностороннем порядке необязательные на родине узы восточно-европейского гражданского брака.
Наташу сильно поджимали деньги, и она, в конечном счете, приняла ухаживания одного возрастного ирландца. В этот момент, Тадессе неожиданно нарисовался по телефону, и состоялся диалог украинской Татьяны Лариной с африканским Онегиным: «Но я другому отдана, я буду век ему верна». Наташа перебралась в Ирландию, а затем в Англию.
Тадессе, как ни странно, спустя годы тоже оказался в Великобритании на преподавательской должности (эфиопы хорошо социализированы – не зря к царю Соломону в родственнички напрашиваются). С ним была молодая африканская жена – ровно в два раза моложе Тадессе. Согласно международному профессорскому обычаю, женился на своей студентке. Что ж, как писал Сомерсет Моэм,
«Голубой Дунай»… Откуда это вообще пошло? Если про цвет воды в реке, то в районе Вены он откровенно бурый. Могу только сделать предположение, что это такой тайный боевой пароль австрийского ЛГБТ-сообщества, вроде франкистского «Над всей Испанией безоблачное небо». Как пойдут его ретвиты и репосты по соцсетям, так вскинутся боевые дружины рафинированных венских содомитов, и начнут водружаться радужные флаги над зданиями вокзала, почтамта, телефона, телеграфа и прочим ленинско-революционным ключевым городским локациям.
А, вообще, Дунай он в Вене не один – их целых четыре. Есть собственно Дунай (Донау). Плюс еще Нойе Донау (Новый Дунай), Альте Донау (Старый Дунай) и Донау Канал (Дунайский Канал). До самого Дуная туристы в Вене редко добираются – он течет через городскую окраину, и делать там особо нечего. Рядом же с историческим центром проходит Донау Канал, которые многие географически неподкованные туристы ничтоже сумняшеся и принимают за мать (вернее, отца) всех немецких-австрийских-венгерских-сербских-болгарских-и-примкнувших-к-ним-румынских рек. Типа, река в Вене – значит Дунай. А что же это еще может быть?
В центре Вены, на берегах Донау Канала, неподалеку от судьбоносного для нефтяной России старого здания ОПЕК, расположилось еще одно соросовское странноприимное учреждение под названием
Все это называлось научной стажировкой (
