Еще от здания оперного театра идет трамвай «нах Баден». Баден – это такой утонченный аристократический пригород Вены, вроде нашего Петергофа под Питером (только там нет фонтанной скульптурной композиции «Кинг-Конг раздирает пасть тираннозавру»). Видимо, аристократам исторически сподручней было туда ездить на трамвае. 45 минут по трамвайным рельсам – и ты из самого центра Вены попадаешь в историческую спа-идиллию в живописной сельской местности с холмами и виноградниками.
Австрийский «Баден близ Вены» (
Всю панорамную трамвайную дорогу до Бадена меня настойчиво донимал сильно подвыпивший и как-то не по-польски развязный поляк, который попеременно ко мне обращался то на своем языке, то по-русски. Человеку, видно, уж очень хотелось общения после долгого пребывания в стерильном на коммуникацию австрийском обществе. И, похоже, даже русский попутчик, при всех светлых чувствах поляков к нам, был ситуационно пригоден.
А я ему все лапидарно отвечал на английском, что нихт ферштейн, при этом думая, а как же, блин, он меня выкупает? Рта я надолго не раскрывал. Ушанки, буденовки, кепаря, «петуха», популярной в 90-е «пидорки», борсетки, кожанки, спортивных штанов на мне и при мне не было – вроде как приоделся по местной моде в приличном, как мне тогда казалось, магазине
Поездка в Баден завершилась просмотром местного эко-зверинца, главным экспонатом которого был невиданной импозантности пригородный козел. Он смотрел на меня наглым и уверенным тамплиерским взглядом, как будто все тайны и сокровища мира были в его полной козлиной власти. Когда вспоминается моя австрийская эпопея, почему-то в памяти часто всплывает именно этот «двухкозловый» день.
За время шестилетнего отсутствия на исторической родине я периодически ненадолго приезжал навестить родные пенаты и погостить у родителей. Поэтому какие-то фрагментарные представления о «лихих 90-х» у меня все же сложились.
«Лихость» 90-х должна оцениваться через призму непосредственного опыта каждой конкретной семьи – у всех могли складываться совершенно разные личные истории. Мама после 1991 года еще пару лет просидела в своем оборонном НИИ, питаясь иллюзиями, что жизнь вот-вот наладится, и пойдут некие зарубежные оружейные контракты. Контракты так тогда и не пошли, а выдаваемой зарплаты хватало лишь на то, чтобы покупать молоко, хлеб и картошку. Благо мама летом 91-го, когда уже все шло вразнос, через свой профсоюзный канал затарилась консервами в таком количестве, которому могла бы позавидовать и крупная антарктическая станция, функционирующая в полном автономном режиме с момента открытия ледового континента. Эти консервами питались аж два года. Но, как и любой ресурс, консервы имеют свойство заканчиваться. Выжав максимум из стратегии «медведь-в-берлоге-ждет-весны», мама, в конечном счете, пошла торговать шмотками на рынок.
Имея природную коммерческую жилку, отточенную профсоюзными шахер-махерами, мама торговала лихо. Шмотки с одной польский фабрики, работавшей исключительно на российский рынок, она выдавала за «Францию», с другой – за «Германию». На комиссионных с продажи она выручала в месяц от 500 до 1500 долларов. В среднем, порядка тысячи. Прямо скажем не заоблачные, но вполне пристойные для того времени деньги (для сравнения, в Москве в 1995-96 гг. средняя зарплата составляла порядка двухсот долларов, в 1997-98 гг. – около трехсот).
Но эти деньги легкими не были. Мама уходила на рынок около восьми утра, а возвращалась домой не раньше девяти вечера. Выходных практически не было. Плюс еще необходимость таскать на себе тяжеленные баулы с товаром, риск, что у тебя на рынке или по пути к нему отнимут/украдут либо товар, либо деньги, постоянная нервная мелочная грызня с товарками по рыночной торговле, кому какие причитаются комиссионные.
Но, в целом, мама была на своей волне и в своей стихии. В исследовательском институте, где «по книжке» проработала 30 лет, она была абсолютно рядовой сошкой «на подхвате». Поэтому в ее случае речь шла не о потере статуса, а даже о некотором его приобретении. Уминая каждый вечер осетрину, которую в советское время могла себе позволить только по престольным праздникам, мама любила порассуждать, как «гайдаро-чубайсы нас всего лишили». На вопрос, чего же конкретно эти рыже-лысые хищники лишили именно тебя, мама отвечала: «Ну как чего? Я же сказала – всего!», и углублялась в свой бутерброд с белорыбицей.
