— В последнее время у вампиров какая-то подозрительная активность, — сказал Брун. — Во-первых, кто-то пытается собрать Бальтазара, первого вампира. Несколько церквей второго пришествия, где хранились его мощи, были сожжены, останки пропали. Во-вторых, вампирология как направление в науках практически исчезает — сокращается финансирование, закрываются лаборатории. А отдельным ученым просто стерли память.
— И Маргарите? — испуганно воскликнул Феликс.
— И ей, — кивнул Брун.
— Но вас она помнит, — вставила Эльза.
Дед покачал головой, пощипал одинокую седую волосинку, торчащую из бородавки на подбородке. Левая щека, перечеркнутая шрамом, мелко задрожала.
— Вампиры — это злобные бездушные твари, — процедил дед, опершись на худые колени широкими ладонями. — На уме у них только оно — где бы пожрать свежей крови. Отсюда и пляши.
— Сейчас для вампиров созданы все условия, — засомневался Брун. — Пункты выдачи крови в каждом городе. А есть еще и добровольцы, и сектанты, которые даже зимой ходят с голыми шеями в знак готовности.
— Больные на всю голову, — вынес вердикт старик. — Мнят себя избранными. Хотя очевидно, что избранные как раз те, кто не поддается этой заразе и предпочитает чистую смерть потере души.
Брун с иронией посмотрел на деда, но тот вдохновенно поднял глаза к потолку и продолжил вещать.
— Закон двадцать второго года — самая большая ошибка в истории человечества, — дед откинулся на спинку кресла, поерзал, устраиваясь удобнее. — если бы не он, вампиров наверняка уже истребили бы. А теперь что? Кто у нас в вампирах?
— Кто? — спросила Эльза.
— Вот последняя инициация, про которую я читал: дочка мэра, попавшая в аварию. Врачи бились над ее жизнью сутки — бес толку. Говорят, мэр отвалил за внеочередную инициацию четыре миллиона. Думал, небось, что спасает свою девочку. Люди не умеют терять, не хотят отпускать. Наивно думают, что в этом мире что-то им принадлежит. Мы приходим одни и уходим одни. И единственное, за что стоит цепляться — это мы сами. Потерять себя — вот что страшно.
Эльза нахмурилась, и Брун подвинул к ней руку, прикоснувшись к мизинцу.
— Поэтому у вампиров столько власти. Сильные мира сего готовы защищать своих близких, вернее — их пустые оболочки, и не жалеют на это средств. Прямо у нас под носом зреет мировой заговор!
— Бальтазар, — устало напомнил Брун.
— Бальтазар — первый вампир, — вернулся к теме дед. — Откуда он взялся, из какой бездны ада выбрался, или из какой черной дыры выпал — сейчас никто не скажет. Я читал про него. У отца оставались старые записи. У нас династия охотников на вампиров.
— Только на вампиров? — уточнил Брун, недобро глядя на старика исподлобья.
— Зуб даю, мохнатый, а их у меня не так много осталось, — закряхтел дед. — Знаю, какое дело ты пытаешься мне пришить, но тут я мимо. Оборотней я тоже недолюбливаю, честно скажу. Но вы хоть живые. А у вампиров не сердца, а камень.
— Маргарита Эдгаровна говорила, что вы подарили ей сердце вампира, — вспомнил Брун.
— Было дело. Хотел произвести впечатление. Она тогда осталась вдовой, а в самом соку была женщина, и что подкупало — увлеченная своей жизнью. Она никогда не вешалась на меня, не доставала упреками — мол, ты где пропадаешь, про меня забыл, все это бабское нытье — наоборот, мне приходилось умолять, чтобы она выкроила для меня время. Но уж использовали мы его по полной программе.
— Что про Бальзара? — Брун вернул деда из воспоминаний. — Вы можете дать нам эти записи?
— Сгорели, — вздохнул Феликс. — Когда я сидел, за убийство того самого вампира, чье сердце отдал Маргарите, мой дом полыхнул и сгорел дотла. Говорят, молния попала, теперь вот сомневаюсь… У Бальтазара была куча имен: Упуаут, Германуис, Гадес, Хренадес… всех не упомнишь. Его разорвали на части, растащив по свету. Надо было уничтожить сердце.
— Вроде, не могли его пробить, — сказал Брун.
— Я бы смог, — без сомнения заявил дед. — У меня удар хорошо поставлен.
— Тот молодой вампир, — вступила в беседу Эльза. — он ведь был не единственным?
Дед оскалился как старый волк.
— Все, что я скажу, может быть использовано против меня.
— Вообще-то я не из полиции, — признался Брун. — Уже год как не работаю. Это частное расследование.
Дед окинул Бруна внимательным взглядом, прикидывая что-то про себя.
— Пойдем, — решился он. Встал с кресла, хрустя коленями, пошел на кухню. Отодвинув ногой вытертый половик, присел, охая, откинул дверку в полу. Лестница в подвал была сделала на совесть: с перилами, толстыми ступенями. Люстра с тремя рожками горела на потолке в центре, освещая арбалеты, развешанные по стенам, ружья, короба патронов, аккуратно расставленные на стеллажах. Брун присвистнул, разглядывая склад.
— Да, скудновато, — печально кивнул дед. — Я только десять лет как собираю. После пожара в старом доме все пропало. Вот там хватило бы пороха, чтобы всю черную башню взорвать к бальтазаровой матери. От дома котлован остался, куда до сих пор туристов водят.
— Вы понимаете, что за незаконное хранение…
