– Dura lex, sed lex. Кажется, так?
– Так, так. Дура лекс, сед лекс. Молодец. Пятёрку ставлю. Ухватку славлю.
И опять немного помолчали.
– Ну, хорошо. – Граф ещё раз обнял сарика, по спине похлопал. – Спасибо за всё. Спасибо и низкий поклон.
– Да не за что, сынок, такая моя служба. – Абра-Кадабрыч вздохнул. – Долгие проводы – лишняя проза. Иди. – Он посмотрел на седую голову горы. – Там тебя ждут, но оркестра не будет, и хлеба-соли не приготовили. Великая вершина мастерства – это порог, это философский камень преткновения перед той волшебной областью, куда ты стремишься. Ну, с Богом, сынок!
Уныло глядя под ноги, старик вернулся в зимовьё. Пустое и прохладное, оно показалось отчаянно осиротевшим. И в эту минуту старик вдруг очень явственно – ярко и жарко – ощутил родство, единство крови со своим учеником. «Вот ведь как привязался! Сердцем прирос!» – размышлял старик, едва не плача. И даже остатки дождя на окне дрожали и стекали – витиеватыми слёзками. Азбуковедыч достал бумагу – лунные листы, оставшиеся после работы ученика, – хотел продолжить биографические наброски под названием «История гения». Но работа в этот день не шла на ум. И старик только поставил на бумаге дату и время, когда свершилось это событие в жизни будущего Златоуста – восхождение к Великой вершине мастерства. Событие, как записал Старик-Черновик, «судьбоносное и судьбозвёздное». Он тогда ещё не знал, что это расставание – на веки. То есть, нет, не навсегда, но только в будущем он уже встретит совсем-совсем другого человека, только внешне маленько похожего на того отчаянного парня, который мечтал о высоком призвании Златоуста.
История помнит великие войны, из века в век грозобойно гремевшие на просторах земли. Войны Александра Македонского, например, – ещё до нашей эры. Византийско-персидские войны шестого и седьмого веков. Завоевания викингов. Крестовые походы. За многие века много пролито крови и слёз – ручьями ревели, расплывались озёрами. Но никогда ещё в истории Земли не было, кажется, такого побоища, которое случилось в те поры вот здесь – на берегах Житейского моря, неподалёку от бухты Святого Луки.
За эти благодатные края современные «красные» и современные «белые» развернули жуткое сражение в горах и долах. Теперь уже мало кто вспомнит, сколько длилась дьявольская бойня – время на циферблате истории словно бы остановилось. Зато солдатам и офицерам крепко запомнилось нечто другое.
Целую вечность беспробудно проспавшие после грандиозной мясорубки и после такой же грандиозной попойки по случаю победы, солдаты и офицеры наконец-то прочухались на рассвете.
– Братцы! Глянь-ка! – заметил кто-то первый, забинтованным обрубком руки потыкав куда-то в сторону берега. – Красное море! Как так? А Житейское где? Где же мы есть?
Полководец Властимир Нечестивцев, оказавшийся рядом, одёрнул солдатика:
– Красное море, чтобы ты знал, это внутреннее море Индийского океана. Это море находится между Аравийским полуостровом и Африкой. В тектонической впадине, чтобы ты знал. А это, солдатик, пылает заря. Заря долгожданной победы.
Умеют командиры красиво говорить, да к тому же с ними не поспоришь. Однако через несколько минут, когда солдаты кучами спустились умываться, портянкой утираться, – ахнули прокуренными глотками, охрипшими от матерков.
– Вот тебе и титаническая впадина, – пробормотал Бычий Глаз, крестясь тою же самой рукой, которая совсем ещё недавно давила на курок и свинцовыми очередями крестила спины и груди своих собратьев.
Вся бухта Святого Луки наполнена была горячей кровью – кровью вчерашней Гражданской войны. А получилась вот какая штука. Пока солдаты и офицеры праздновали победу, пока дрыхли без задних ног, – кровь, безжалостно пролитая в горах и долах, ручьями прокатилась по камням, по кустам – и наступила жуткая заря победы, которую позднее будут называть победой над здравым смыслом и частенько будут вспоминать легендарного царя Пирра, который воскликнул когда-то: «Ещё одна такая победа – и мы погибли!»
