– Да, да… – Генерал зубами скрипнул. – Осталось ещё погасить Вечный огонь у могилы Неизвестному солдату, а ещё…
– Молчать! – Большое начальство – большой своей лапой – шарахнуло по старому зелёному сукну большого стола. – Я не намерен это с вами обсуждать! Понятно?.. Слушайте приказ и выполняйте! Господин генерал… – Последние слова были сказаны тоном лёгкой издёвки, потому что вчера ещё все офицеры и генералы были товарищами, а теперь – господа.
Резко развернувшись, точно желая каблуками дырку прокрутить в полу и от стыда сквозь землю провалиться, Надмирский ушёл от «крутого начальства», но военной выправки хватило ненадолго. За ближайшим углом коридора Руслан Радомирыч весь как-то вдруг обмяк и сделался похожим на старика в мундире.
Остановился, широко раскрытым ртом жадно хватая воздух, как это делает большая рыбина, ураганом брошенная в береговую грязь. По-старчески шаркая офицерской обувкой по мягким коврам коридора, Надмирский кое-как добрался до своей двери. Адъютант, никогда ещё не видевший генерала в таком состоянии, до того растерялся, что даже не встал из-за стола, только рот разинул, перестав дышать.
А Надмирский – как лунатик по краю скользкой крыши – вошёл в кабинет, постоял, с трудом соображая, что ему тут надо, что он тут забыл? Затем он добрался до сейфа. Дрожащим ключом долго тыкал вокруг да около замочного отверстия. Открыл, наконец-то. И опять на минуту задумался, не понимая, зачем открыл.
Облизнув пересохшие губы, Руслан Радомирыч вознамерился вынуть продолговатую склянку с двумя-тремя облатками от сердца и вдруг увидел чёрный, тугой глазок ствола, пристально смотрящего из полумглы просторного сейфа. Этот ствол – обшарпанный, старый «Макарыч» был именным оружием генерала – дорогим и памятным оружием. Неторопливо проверив обойму, генерал допустил какое-то неверное движение и послушный «Макарыч» моментально выплюнул патрон – под ногами брякнуло. «Вот! – Облизнув пересохшие губы, генерал широко распяленными зрачками посмотрел на свинцовую градину. – Самая лучшая таблетка от сердца!»
Молодой розовощёкий адъютант услышал звяканье патрона – хотя он не знал, что это патрон – и почему-то встревожился. Осторожно подойдя к двери, адъютант увидел генерала с оружием возле виска и до того перепугался, что не придумал ничего другого, кроме как схватить какую-то бронзовую статуэтку и шарахнуть Надмирского по голове.
Через полчаса адъютант сам готов был застрелиться от своего кошмарного поступка – так ему было стыдно.
– Простите, ради бога, но я же спасал, – бормотал страшно сконфуженный и потный адъютант. – Приказать я вам не мог, кто я такой…
– А кто ты такой, чтобы бить по башке своего непосредственного начальника? – Надмирский потирал больное темечко. – И с чего ты решил, что меня надо срочно спасать? От кого? От чего?
– Я думал, что вы… – Адъютант покосился на дверь. – Как в том кабинете… вчера…
Руслан Радомирыч повернулся к нему. Открыл портсигар.
– В каком кабинете? И что там вчера?
– А там вчера полковник застрелился. Этот, как его… Портсигар задрожал – чуть не выпал.
– И я бы застрелился, будь полковником, – мрачно сказал Надмирский, закурив. – Но я боевой генерал! Понимаешь ли ты это, господин офицер? – последние слова генерал сказал, стараясь подражать тону своего большого начальства, которое недавно так с ним говорило.
Взъерошенный, испуганный адъютант помялся у порога и спросил, опуская глаза:
– Разрешите идти?
Надмирский, тяжко выдыхая дымную струю, приказал:
– Давай сюда ящики, папки пустые, шпагат! И больше не смей сюда заходить без моего разрешения!
Оставшись один, генерал достал початую бутылку коньяка и подумал, что надо бы адъютанту налить в знак благодарности, но делать этого Надмирский не хотел; пускай у адъютанта будет чувство, что он понапрасну спасал генерала, боевой генерал не такой, чтоб стреляться.
Коньяк достал до сердца и генерал заплакал. И слёзы генерала – как сырые пули – стучали по серым толстым папкам с грифом «секретно» и «совершенно секретно». Он извлёк из сейфа таблетку сухого спирта и развёл костерок прямо посредине кабинета – на жестяном щите, который вытащил из-за шкафа.
Не забывая о мерах предосторожности, Надмирский жёг бумаги постепенно, – чтобы меньше дыму в кабинете, где было открыто окно.
Он довольно долго сидел возле огня – будто в тайге у костра на рыбалке, которую любил. Огонь потихоньку сушил его слёзы и в то же время душу «сушил». Взгляд генерала становился жёстким, непримиримым. И что-то холодное, недоброе, мстительное зарождалось в глубине его сознания, в глубине истерзанного сердца.
«Что происходит с нашей безопасностью? – думал Надмирский. – Вчера застрелился полковник, позавчера капитан из окошка выпал «просто по случайности». Кто-то добровольно, а кто-то добровольно-принудительно – самые ценные кадры уходят в отставку. А свято место пусто не бывает. Черти лезут на эти святые места. Черти! Вот кто завтра будет заниматься нашей безопасностью!»
