– Ну, всё, – удручённо подытожил старик. – Исполнилось. Граф прикусил невольную и самодовольную улыбку.
– А почему такая грусть-печаль?
Чернолик помолчал, глядя в сторону Вершины.
– Значит, завтра, – со вздохом сказал, – завтра утречком пойдёшь.
– Как это – «пойдёшь»? А ты?
– Так я же говорил… Нельзя… Такой закон. Да и потом… – Старик покашлял в тёмный кулак. – Здоровье ни к черту уже! – Он помолчал, покусывая кончик бороды. – Дальше ты один пойдёшь. Всё, что я знал и умел, я тебе рассказал, показал. А всему остальному тебя научит Мастер Мирозданья.
– А что это за мастер?
– А разве я не говорил? Скоро познакомишься. – Оруженосец как-то беспокойно стал смотреть по сторонам; засуетился, что было совсем уж не в его характере. – Давай, сынок, однако, собираться. Чтобы чего не забыть.
– А что мне собираться? – Граф с удивлением наблюдал за слугой. – Мне собраться – только подпоясаться. Будто не знаешь.
– Да как не знать? – Старик за печку заглянул. – У меня тут было кое-что. Приберегал.
На дощатом столе появилась бутылка дорогого красного французского вина.
– Ох, ты! – воскликнул Граф, присматриваясь. – Бургундская жемчужина Романея-Конти?
– Когти, когти… – Абра-Кадабрыч словно бы из воздуха или из-за печки достал два хрустальных бокала. – Отметим это дело. Уже привыкнув к этим бесконечным фокусам, Граф, тем не менее, мимоходом заглянул за печку и ничего необычного не обнаружил – пыль на стенах, сухие пучки зверобоя, чабреца и другие какие-то чайные травы, собранные в краснопогожий денёк после того, как высохнут лунные россыпи рос…
Прикрывая глаза, Граф с видом знатока понюхал букет вина, незримо зацветающий над бокалом.
– Ком сэ дэлисьё, – пробормотал. – Как вкусно. Мерси, только я всё же не буду.
– Правильно. – Брови старика насупились. – У тебя завтра будет нелёгкий денёк. А я маленько тяпну. За тебя. У меня теперь в душе такая радость…
Дождик прослезился перед закатом – стекло заблестело, будто краплёное золотом. И захмелевший Старик-Черновик прослезился, обнимая ученика.
– Привык, – разоткровенничался он. – Никогда ещё так не привыкал ни к одному хозяину. Видно, совсем уж состарился. Или кровь родная в тебе течёт…
– Родная! – подхватил ученик, не придавая значения этому слову. – Мы же родня теперь.
– И нынче, и присно. Я давно это чуял, – пробормотал Азбуковед Азбуковедыч, вытирая крючковатый нос. – Ну, ложись, давай, сынок. Тебе надо хорошенько отдохнуть.
Иван прошёлся по избушке.
– Теперь я не засну…
Чернолик тревожно глянул на него.
– Неужели я тебя заразил бессонницей?
– Это на нерве. – Граф улыбнулся, глядя на бургундскую жемчужину. – Допивай, да мы чайку заварим.
Темнота сгущалась за окном. Звёзды заискрились между соснами, кедрами. Зверь, за день отлежавшийся где-нибудь в чащобах или ветровалах, втихомолку выходил на свою охотничью тропу. Сова – будто крупный снежный ком, запущенный чьей-то могучей рукой – пролетала впотьмах за окошком.
Они в тот вечер долго сумерничали – так было уютней, сокровенней; так было проще сердцем и душою открываться. Всю ночь они тогда проговорили, смоляным полешком подживляя печь, на которой кипятился чумазый чайник – то ли третий по счёту, то ли четвёртый заваривали. Чай хлебали из кружек, искусно сделанных из бересты. И только на рассвете – на два-три часа – Граф позволил себе прикорнуть. Старик-Черновик смотрел, как золотятся его уста впотьмах, смотрел и плакал – плакал от радости за то, что он добился своего, выучил парня – или почти что выучил – на Златоуста.
Туманная серая наволочь под ногами путалась мокрыми кусками ваты, когда они шли к тёмно-рыжей скале, откуда парню предстояло уже топать одному. Птицы пели всё громче, перелетая с ветки на ветку, – в тишине роса дробинами стучала по жирным листьям бадана. В реке под берегом таймень куражился, серебряным бугром вспухал по-над водой.
– Прямо как дельфин. Помнишь, на юге? – спросил Иван.
– Как же не помнить? Я тебя там обидел сгоряча. Ты уж прости дурака…
– Ну, о чём разговор! Я тебя мало, что ли, обижал? И сгоряча и с холоду.
– Научился. Абракадабринки складывать.
– С кем поведёшься…
Они остановились у тёмно-рыжей скалы, похожей на золотой громадный самородок, неведомой силой вытолкнутый из-под земли. Помолчали. Хорошо кругом было, тепло и уютно от красок цветущей весны – и никуда уходить не хотелось. Так хорошо зачастую бывает на пороге в другую жизнь, когда приходится от сердца отрывать всё привычное, милое и ненаглядное.
Граф, на прощание обняв Оруженосца, ощутил прилив такой горячей любви и нежности – слёзы засверкали, вскипая на глазах.
– Абрам Арапыч! Дорогой ты мой Белинский! – Он крепко стиснул старика. – Азбуковедыч! А может быть, и ты со мной?
– С кувшинным рылом в калачный ряд? Ну, ты меня расхохотал.
– А что? – Граф улыбнулся, отстраняясь от него. – Вполне симпатичное хрюкальце.
– Ну, не скажи, не скажи. Дедушка – не девушка. Такого, как я, с той горы так турнут, что и костей не соберёшь. Нет. И я рад бы, но… Закон… – Оруженосец развёл руками. – Закон суров, но это закон. Вот уже и забыл, как это будет звучать по латыни.
