– А ты что? – притворно удивился. – Переживаешь?.. Терпите, Граф, терпите, ваше благородие. Для утешения могу только сказать: в средневековой Ирландии барды учились своему ремеслу по пять-семь лет. А в школах старофранцузских жонглёров – были такие – мастера поэзии розгами пороли молодых вагантов, странствующих певцов. Через заднее место вбивали тайны стихосложения, грамматики и всякие другие премудрости.
– Значит, мне ещё повезло! – Граф смотрел в огонь. – Всё нормально, пускай горит…
Взгляд учителя повеселел за стёклами неподкупных очков.
– Помню, с Гоголем работал. Откуда, говорю, у вас, Николай Василич, такой роскошный стиль? Откуда вы берёте всё это богатство языка? «Из дыма, – ответил Гоголь. – Пишу и сжигаю, что написал. И пишу снова». Представляешь? Прямо так и сказал. Бороду даю на отсечение. – Старик широко улыбнулся и подмигнул. – А вот ещё был случай в моей практике. Франц Кафка, был такой. Я с ним не работал, это мне рассказывал мой брат, тоже Черновик. Брат говорит, при жизни Кафка был почти никому не известен и завещал все свои рукописи сжечь, даже не читая их. Вот такой самокритичный. Или гордый. Не знаю.
– Ну и что? Сожгли?
– Нет, брат мой не исполнил последнюю волю покойного. Долго мучился он из-за этого. Да только зря. Он ведь ещё не знал тогда, что наступит время – вся Австрия будет ему в ноги кланяться. За что? Ну, как за что? За то, что не спалил. Кафка – это уже после Второй мировой – стал одним из самых знаменитых и влиятельных писателей.
«Тебе не мешало бы поучиться у брата! – в сердцах подумал Граф, глядя на пепел, оставшийся после творений. – Ладно! Пора одеваться…»
Каждый день он себе выкраивал час или два для променада – прогулки совершались при любой погоде, хоть снег, хоть ливень, хоть град с камнями с неба станет сыпаться – поблажки не было. Граф ощущал почти физическую, страстную потребность побыть под солнцем, под луной или под звёздами. В нём была сильна таинственная тяга к мирозданью – тяга людей неординарных, умеющих побыть наедине с Создателем. Потом – после прогулки – был скромный ужин, и опять он садился за книги или за рукопись, судьба которой чаще всего была плачевна поутру, когда бумага, исписанная вдохновенным мелким почерком, проверялась на «жаркость».
Так проходили у них оригинальные уроки мастерства, во время которых смирялась гордыня, тщеславие и многие другие дурные страсти, бушующие в сердце молодого гения.
И вот пришла пора, когда старик почувствовал: прощание, увы, не за горами, а вот за той горой, которая так хорошо из окошка видна.
Это была последняя обитель, в которой слуга и хозяин бок о бок прожили остаток лета и всю зиму. Великая вершина мастерства и раньше-то никогда не представлялась маленькой, но теперь, вблизи, она давила, угнетала своим величием. По утрам над вершиной восходило розовое солнце – точно поднималось изнутри, из самого горнила. А по ночам было видно, как над вершиной стелется узорный Млечный Путь и кто-то словно бы ходит-бродит по этому пути, зажигает месяц над землёй, путеводные звёзды.
И опять была весна. Оттаяла земля. Отзвенели реки ледозвонами, выпуская на волю водяных и русалок. Под натиском тёплого ветра запели-зашумели зеленохвойники – корабельные сосны, кедрачи, лапами хватающие облака. Свечеобразные берёзы вспыхнули изумрудным пламенем. На пригорках и на берегах – повсюду оживился перезимовавший травостой, сквозь который уже настырно полезло новое племя травы и цветов: мать-и-мачехи, кукушкины слёзки, жарки и Марьины коренья. Граф, гуляя по вешним лугам и полянам, искал царские кудри и нигде почему-то не мог отыскать…
Работа у них двигалась, в общем-то, по привычному кругу: чтение книг, писанина, проверка огнём и опять и опять бумагомарание.
И вдруг что-то заклинило в этой обыденной круговерти. Это случилось тихою и нежной предвечерней порой, когда природа за окном примолкла, задрёмывая. В это время Старик-Черновик снова стал проверять сочинение Графа.
– Что за чертовщина! Не горит! – с удивлением сказал он, глядя на бумагу, лежащую в печурке.
– Да ну? Не может быть! – сдерживая радость, откликнулся Граф. – А может, керосинчику плеснуть?
Плеснули керосину. И всё равно – ни-ни. Сосновые поленья в печи затрещали, искрясь и дымя, а бумага, лежавшая сверху, только сильней затрепетала мятыми боками, похожими на голубиные.
– Ум заходит за маразм, – изумлённо пошутил Абра-Кадабрыч. – Неужели приехали?
– Куда?
– Туда, куда стремились. – Он поднялся. – А где кочерыжка?
– Какая кочерыжка? Капустная? Так мы ж её скормили лунному зайцу.
– Кочерга. Где кочерга?
– Да вот она, за печкой.
Взяв «кочерыжку», Старик-Черновик осторожно вытащил бумагу из огня. Подержал в ладонях, чему-то улыбаясь, и неожиданно подбросил к потолку. Бумажный белый ком вдруг обернулся белоснежным голубем и, громко хлопая крыльями, вылетел в раскрытую дверь, за которой голубел предвечерний тёплый небосвод, и ослепительно сверкал на закатном солнце ярко-серебристый широкий хвост реки, резвящейся на перекате.
