Ветерок за окошком пошумливал – дышал ароматами. А вскоре за окошком ненадолго сделалось так тихо – только цикады цыкали. И словно бы чего-то не хватало в этой полновесной тишине – странный недовесок ощущался. Старик повнимательней прислушался к полночи.
И вдруг ему подумалось, что Граф за всё это время ни разу ни всхрапнул – за ним водился такой грешок. Ощущая непонятное беспокойство, Оруженосец подошел к постели Графа, хотел его потрогать за плечо, да только трогать-то некого было.
Кровать оказалась пустой – одно одеяло лежало, взбитое так, чтобы со стороны могло показаться, что это человек заснул, почти с головою накрывшись.
– Дело молодое, – с горечью сказал Абра-Кадабрыч, глядя за окно. – Тело молодое. Что уж тут гадать? Есть в русском исключение: уж замуж невтерпёж. Или я не приметил, какими глазами этот Граф давеча глядел на молодуху, из пены морской выходящую.
Шторм утихомирился только на рассвете. Солнце по гладкой воде расплескалось подсолнечным маслом – от края и до края горизонта. Розоватым заревом подкрашенные горы отражённо опрокинулись в море; облака, налитые красноватым соком, остановившись около берега, засмотрелись на своё отражение. Где-то чайка кричала восторженно, тонко. Ласточки смеялись, мелькая над крышей дома, стоящего на береговой крутизне. Длинноносый баклан – морской ворон, которого тут было предостаточно, – хрипло и как-то охально разгоготался в компании таких же гоготырей.
Вот под эту музыку – под хохот хохлатых бакланов – гуляка и пришёл на рассвете. Был он слегка помятый, виноватый. Глаза у парня были притомлёнными, и улыбался он, как напроказивший. «Видно, кувыркался на кровати с кем-нибудь! – решил старик. – Какие тут, к чёрту, полёты?..»
Молодость, конечно, давала себя знать: кровь на скулах у парня играла румянцами и озорные солнечные зайчики прыгали в глазах. И всё-таки старик вдруг отменил полёты и переоделся. Теперь это был не Белинский, а какой-то Чернинский. Сидел, чернее тучи за столиком под яблоней; мрачно пялился в морскую даль.
– Заболел ты, что ли? – как ни в чём не бывало, спросил ночной гуляка, присаживаясь рядом.
– Кто? Я? Бог с тобой… – Старик усмехнулся. – С больной головы на здоровую хочешь свалить?
– Да ничего я, никого не хочу валить.
– Ну, да. Уже свалил. И кто она такая? Златоустка, не иначе.
Угадал?
Ночной повеса покраснел.
– Тебе какая разница? Это моё личное дело.
– Так-то оно так… – Старик стал собираться куда-то. – Пойду, прогуляюсь. А ты отдохни.
– А я не устал.
– Ну, займись чем-нибудь. Мне охота побыть одному.
– Так бы и сказал…
– Вот именно! Так бы и сказал, а не делал бы чучело из себя.
– Какое чучело?
– Такое… – Слуга на двери посмотрел. – Прикинулся вчера, будто задрыхал без задних ног. Облапошить надумал? Не стыдно?
– Стыдно. Честно говорю.
– И то хорошо. – Черновик постоял, снова сел за столик. – Моим хозяином когда-то был Бальзак, недолго, правда…
– Ну-ну! – В глазах у ночного гуляки затаилась насмешка. – Был. И что? Почему ты вспомнил Бальзэка.
– Как ты сказал? Баль… зэка? – Старик расхохотался, сверкая острым зубом, похожим на перо от самописки. – Вот она – Каинова печать! Только наш человек, с материнским молоком впитавший в себя дух лагерей и этапов, может Бальзака назвать «Баль-зэка». Ох, Ванька, Ванька. Граф Оман. Не по девкам тебе надо бегать, а книжки читать.
– Да ладно, я и так спины не разгибаю.
– Ну то, что ты трудяга – это я согласен. И как раз поэтому я отношусь к твоим проделкам снисходительно.
– И на том спасибо.
– На здоровье.
– Да-да… – Старик сокрушённо вздохнул. – Вот насчёт здоровья мне бы и хотелось кое-что тебе сказать. Насчёт здоровья творческого. Вот потому и вспомнился Бальзак. Ему тогда было лет, наверно, тридцать восемь, не больше. И вот, я помню, как-то он сказал… Только не мне он сказал. Был тогда такой писатель молодой – Дюма. Их было двое – отец и сын.
– Знаю, – небрежно перебил ночной гуляка. – Читал.
Абра-Кадабрыч нахмурился. Ему не понравилась эта небрежность, похожая на презрение.
– И что же ты читал? Наверно, «Горе от Дюма»? Ну, ладно. Давай-ка мы вернёмся к Бальзаку. В тридцать восемь лет цветущий этот, жаром пышущий мужик говорил Дюма-сыну буквально следующее: «Я точно высчитал, сколько мы утрачиваем за одну ночь любви. Слушай внимательно, юноша. Полтома. И нет на свете женщины, которой ежегодно стоило отдавать хотя бы два тома».
– Во, какой жадный, – пошутил Граф Оман. – За полтома удавится.
– Дубина! – перебил Оруженосец. – У тебя редчайший дар, а ты… Весь жар, весь пыл на потаскух.
Кулак рассерженного Графа коротко взлетел над головой и с треском обломил край деревянного столика. Гроздья винограда посыпались наземь, яблоко покатилось…
– Уйди, – процедил сквозь зубы, – от греха подальше!
За спиною старика хлопнула калитка, звякнула щеколда.
У них в тот день – впервые – был выходной. Поневоле.
