А между тем, просторный день над морем догорал. И как же хорошо было оттуда, с высоты, созерцать расплавленное золото заката и ловить себя на странном, неодолимом желании разлить всё это золото по каким-нибудь формам, чтобы оно остыло за ночь, затвердело и превратилось в натуральные слитки – это будет проба 999, без подмесу. Усталые ноги тряслись холодцом, когда внук Белинского спустился к подножью горы. Пляж опустел. Закатная вода в лагуне почернела. Воспалённый лоб его лизала предвечерняя прохлада. В дощатый, съёмный домик над обрывом Граф пришёл под первою звездой. В домике было сиротливо, пусто. Он посидел за столиком под яблоней, сожалея о своей утренней горячности – край стола отколол кулаком.
Луна янтарным камнем взошла над перевалом, когда слуга вернулся – калитка в тишине клацнула железной челюстью щеколды. От старика попахивало морем и вином. Они друг с другом не разговаривали. Старик осерчал на Графа за то, что он «полтома разбазарил за ночь любви». А Граф сердился как раз за то, что старик так плохо думает о нём. Ту дивчину, «Златоустку», с которой Граф познакомился на днях на берегу, он даже за руку не подержал под звёздами, не говоря уже о чём-нибудь другом, более фривольном, непристойном.
На благодатном побережье спокойного и лучезарного Житейского моря они прожили до осени. Деньки стояли тихие, лирические – приближался бархатный сезон. Старик-Черновик, в зеркале разглядывая свой чёрный, помятый рыцарский плащ, сказал, что надо или уезжать, или в бархатный фрак облачаться. Увлекаясь, он стал просвещать Графа Омана, рассказывать о бархатных сезонах – это чисто русское понятие.
Из-под ладони глядя на ласковое небо, старик вспоминал:
– Царская семья когда-то впервые оценила всё очарование шикарной здешней осени, благоприятственной не только для отдыха – для врачевания бронхита и нервного расстройства. И вот тогда-то – следом за царицей – к морю потянулись франтихи и модницы в бархатных платьях, поскольку сентябристый ветерочек порой бывает слишком свежим поутру и ввечеру. Вот так и зародился «бархатный сезон».
– И долго он тут в бархате гуляет? Этот сезон.
– С первых чисел сентября до середины октября. А потом штормяга шарахнет в берега, будет выворачивать вековые платаны, будет топить рыбацкие судёнышки, самонадеянно или опрометчиво ушедшие в открытое море. – Старик помолчал, рассматривая яблоко, которое вертел в руках. – Ну, что будем делать? Ты – хозяин. Я – слуга. Тебе решать.
Деньги, с которыми они приехали сюда, заканчивались, и перед Графом стояла дилемма: или идти в литературный колхоз, где нужно будет на своём Пегасе пахать колхозные поля, сеять культурные злаки, или всё-таки вести единоличное хозяйство, свою культуру сеять, оригинальную. Как сказал Абра-Кадабрыч:
«Надо сеять не злаки – добряки!» Но для своего единоличного хозяйства деньги нужны. Деньги, будь они прокляты. Значит, опять нужно было что-то придумать по поводу заработка.
Граф был в нерешительности.
– Азбуковедыч, а у тебя на этот счёт какие мысли?
Старик пожал плечами, продолжая вертеть в руках большое наливное яблоко, розовато-медовое.
– Если хочешь, Оман, возьми, прочитай мои мысли на яблоках! – Черновик подмигнул чёрным глазом, похожим на чернильную кляксу. – Держи!
Яблоко, точно солнышко, взлетело под потолок. Граф улыбнулся, поймав красно-жёлтое солнышко.
– Не могу понять, о чём это говоришь. Или опять каламбуришь? Абракадабринки свои сочиняешь?
Глядя на яблоки, мерцающие в корзине на столе, Чернолик, не первое столетие живущий на земле, начал рассказывать о временах, когда вот такие яблоки и груши были – почти в буквальном смысле – на вес золота. Из бухты Святого Луки яблоки и груши отправлялись сначала в Париж, а затем возвращались в наш Стольноград – только уже под маркой самых изысканных французских фруктов.
– Вот ведь как дурили русских простаков. С той поры и доднесь ещё дурят! – возмущался старик. – Когда только мы перестанем всяким чужеземцам в рот заглядывать?
– Чужие и ворованные яблоки – вкусней, – вспомнил Граф Оман, затосковав о родине своей. – Мы с мальчишками частенько шарились по чужим садам. У самих под носом были такие же яблоки, а ворованные как будто слаще.
– Вот-вот! Мы всё ещё никак не вырастём из детских штанишек. А пора бы уже.
– Ладно, хватит философий, – отмахнулся Граф. – Завтра уезжаем. Надо выспаться.
– Спи, а я маленько поработаю. Надо кое-какой отчёт для небесной канцелярии написать. Наканцелярить, я бы сказал.
– Бюрократы они у вас там, – засыпая, пробормотал Оман. – Ты уже столько этих отчётов…
Старик свечу зажёг в своём углу за шторкой и потихоньку продолжил работу биографа – за ночь написал ещё одну главу, посвящённую приключениям на морях-океанах.
Южная ночь – непроглазная ночь – темная до ужаса, но зато короткая. Время шло и за окнами понемногу синело, причём синело с прозеленью – словно морской водичкой промывали. В траве, в кустах цикады переставали вдохновенно цыкать. Восточный край небес – почти неуловимо для глаза – начинал голубоватиться и вызревать изумрудно-нежной виноградною лозиной.
