Ученик, уже привыкший к дисциплине утренних уроков, с трудом перестроился на вольный манер. Ощущая себя отпускником, он белую рубаху натянул, парусиновые светлые брюки, тапочки. «Внук Белинского! – сказал он себе, глядя в зеркало. – Писсарион Глагольевич».
Праздношатаем – руки в брюки – внук Белинского вразвалку пошатался по улочкам приморского городка, осматривая достопримечательности. Заглянул в ботанический сад, один из старейших, полюбовался толпами всяких экзотических кустов, цветов, деревьев, среди которых были уникальные – дерево талипо, например, цветущее один раз в 60–100 лет. Талипо распускает множество соцветий и после этого быстро погибает. Вот он, символ человеческой души – расцвести и погибнуть.
После ботанического сада он устроил прогулку на катере, а вслед за этим на катамаране – водном велосипеде. Парочка дельфинов сопровождала Графа, восторженно взвизгивая и ловко подныривая под катамаран – спинной плавник со свистом резал чистую лазурь. Затем было купание до одури и загорание до волдырей – дорвался до бесплатного так, что грудь и спина покраснели как от хороших горчичников. Надо сказать, что отпускник дорвался не только до солнца. На пляже было полно шоколадных красоток – ловеласы глазами так и облизывали эти шоколадки, так и норовили надкусить. А этот внук Белинского – не евнух, не монах – украдкой смотрел на смазливых девчат, фривольно раскинувших руки-ноги на мелком белосахарном песке, прогретом на вершок. Стараясь отойти подальше от соблазна, отпускник из огня да в полымя попал. За тёмно-бурыми скалами – в отдалении от общего пляжа – было царство нудистов. Совершенно голые девушки и женщины, дети, парни, мужики и старики со старухами – и на солнцепёке и под кустиками – спокойно, бесстрастно лежали, как бревна с глазами. Нудисты загорали на своём «законном» пятачке, купались, курили, прохладительные напитки цедили, беседы вели. И все они были при этом будто слепые – не замечали наготы. Не то, чтобы делали вид, будто не замечают – нет, они действительно не замечали. Они привыкли. И это было самое ужасное; примерно также люди на войне привыкают к смерти, кровопролитию. Сердце отключается от переживаний – ноль эмоций, ноль градусов. Так что же тут хорошего? При взгляде на оголенную женщину всякий нормальный мужик должен сгорать – или от стыда или от страсти. А если нет – значит, это уже не мужик. Это какая-то колода с глазами, это уже ненормально, к доктору надо идти.
Ну, а поскольку Граф был человеком вполне нормальным, так ему тут впору было чокнуться – среди этих обнажённых картинок. Его всякий раз точно крапивой или лучше сказать, раскалёнными шомполами по сердцу полосовали, когда он пялился – и не хотел смотреть, а всё-таки смотрел – на точёное стройное тело классической формы. Опускал глаза и снова жадно шарил, воровато и бесстыдно щупал жирный какой-нибудь окорок, ничем не прикрытый, нагольный, или огромное коровье вымя, ещё не загорелое, хранящее отпечаток бюстгальтера. «Тьфу! – косоротился он и отворачивался. – Срамотища!» А какой-то чертёнок, кругами незримо бродящий вокруг, разгорячённо шептал на ухо: «Смотри, смотри! Ну, где ты ещё увидишь такое ню? У Матисса? Ренуара? Модильяни? Так там уже краски потухли давно. А здесь – какая свежесть, какая лепота!» И хотя он старался смотреть на эти обнажённые тела, как художник смотрит на голую натурщицу – только во имя искусства – он понимал, что это далеко не так. В нём закипала мужицкая сила, способная довести до бешенства, если не уйти. И он ушёл, сбежал куда-то на дикий берег, поросший чем-то похожим на мандарины, лимоны и магнолии. И где-то там, за чайными кустами, он опять из огня да в полымя попал – чуть не наступил на голую распластанную парочку, занимавшуюся любовью на раскалённом песке.
Отскочив подальше – будто на змеюку напоролся! – бедный внук Белинского вдруг расхохотался как полоумный и пошёл, полез в такую крутую гору, куда ни один скалолаз без хорошей страховки не отважился бы забираться. А ему хотелось измотать себя до полусмерти, чтобы все эти картины в стиле ню померкли перед глазами, уступая место грубому граниту, в который он впивался дрожащими пальцами, иногда обламывая ногти, – кровь сочилась. И вот в таком сумасшедшем порыве – плохо сознавая, что он делает – Граф закарабкался на такую головокружительную высоту, где парили орлы и облака разрывались под ветром, свистящим в ушах. Это была, конечно, не Веливерма – Великая вершина мастерства, но всё-таки довольно высоко. Там он остыл душой и телом, образумился и даже маленько струхнул – как теперь спускаться вниз?
