Злейшие пороки полностью

– Да, знаю. – Отта завязывает бинт бантиком. – Слово «соперницы» было бы до ужаса неточным. Ты ведь даже не приблизилась к тому, чтобы стать со мной на равных.

Она что, серьезно?

Калла отдергивает руку. Хватит. Она зря теряет время, споря с Оттой, будто они дети, ссорящиеся на площадке из-за лучшей игрушки. Калла решительно идет прочь, и Отта не удерживает ее, но притворяется, будто ей непонятна столь внезапная реакция собеседницы.

– Я ведь просто делаю одолжение, предупреждая тебя, – бросает ей вслед Отта. – Нельзя сохранить то, что тебе не принадлежит.

Калла скрипит зубами. У нее снова начинается головная боль. Не давая Отте окончательно разозлить ее, она обходит вокруг карет и направляется к груде вещей, чтобы помочь в разгрузке.

– Приветствую, ваше высочество, – говорит Джосли, которая уже ставит палатку. – Выглядишь бледной.

– Я в порядке, – отзывается Калла и указывает на оставшиеся шесты. – Давай помогу.

В груди у нее ворочается безжалостная досада, но под ней скрыта ясность: первый признак того, что, возможно, Калла неверно поняла увиденное. Вот в чем просчиталась Отта, вот она, поврежденная конечность, на которую она перенесла вес в разгар боя, сама не сознавая, что демонстрирует свое уязвимое место. Если бы дело было в Антоне, она не говорила бы о нем так снисходительно. Он не марионетка на ниточках, которые Отта и Калла могут дергать поочередно. Он достаточно сильный игрок, чтобы удержаться на троне, и Отте в ее шикарных рукавах и красивых платьях следует знать, что сохранить это положение не так-то просто.

Калла смотрит вверх, на вспыхивающие звезды. Прищурившись, она без труда может представить себе, каким жители провинций видят в очертаниях созвездий пантеон своих богов. Может вообразить, почему они верят в богов, которые живут на небесах, смотрят с высоты на жизнь смертных и наделяют их ци сверхъестественной силой, когда эти смертные приносят жертвы во имя своих покровителей.

– Ваше высочество, вы не туда направляете шест.

Калла замирает. Прокашливается.

– Знаешь что? Лучше дай-ка мне молоток и гвозди.

Спустя почти час после въезда на территорию Ланькила Галипэй объявляет, что периметр лагеря тщательно обследован, так что можно устраиваться на ночлег. Антон слышит его сквозь тонкую ткань палатки, занятый изучением карты, которую он потребовал у одного из стражников и теперь разглядывает, светя электрическим фонариком.

Он предупредил стражу, что намерен отдыхать. Никого впускать к нему не следует. Ни Каллу, ни Отту. Даже если они скажут, что огнем охвачено все королевство, – с этим можно подождать до завтра, когда они снова двинутся в путь.

Услышав шорох молнии открывшегося входа и увидев ухитрившегося пройти мимо стражи Галипэя, он понимает, что ему не следовало удивляться. Антон не в состоянии как следует запереть двери здесь, в палатке, как делал в дворцовых покоях, чтобы избежать встреч с Галипэем.

– Я отдал страже у палатки совершенно конкретные распоряжения, – сухо замечает Антон.

– По опыту стражникам известно, что эти распоряжения ко мне не относятся, – отзывается Галипэй. – Странно. Должно быть, они гадают, почему ты забыл об этом.

Антону не нравится, как развивается этот разговор. Он переворачивает карту лицом вниз.

– Возможно, тебе пора уже перестать рассчитывать на особое отношение, Галипэй.

– Если учитывать, что я глава твоей королевской стражи, обычно такое отношение называется «круглосуточной охраной».

Электрический фонарик в руке Антона дрожит. Вместо того чтобы выключить, он направляет его луч прямо на Галипэя – в знак предупреждения о черте, переходить которую следует с осторожностью. Галипэй и бровью не ведет. Он не должен видеть ничего, кроме слепящего света, а он смотрит прямо на Антона.

– Ты что-то хотел? – спрашивает Антон.

– Хотел узнать, не желаешь ли ты что-нибудь рассказать мне.

Палатка содрогается. Центральный шест лязгает, бьется об ослабленный винт вверху, звенит в такт пронзительному крику, который разносится над лагерем. Если в южных провинциях дикой живности почти нет после длительного и чрезмерного истребления и продажи в города-близнецы, то природа северных провинций по-прежнему достаточно богата. Ланькил не так лесист, как Лэйса, значит, открытых пространств здесь больше, и любой порыв ветра далеко разносит каждый звук.

Антон не знает, как ответить. Он может лишь предположить, что подозрения Галипэя достигли критической стадии, значит, надо во всем разобраться, пока ситуация не стала неуправляемой. И все же Антон, должно быть, слишком долго медлит в попытке расшифровать тон этого разговора, потому что Галипэй, не дожидаясь разрешения, подходит к нему. И берется за фонарик, отводит его луч от себя и направляет вверх, освещая потолок палатки.

Что-то происходит. Пальцы Антона теряют чувствительность там, где их касается Галипэй. Руки Антона слабеют, словно он повредил нерв. Левое ухо перестает слышать, потом слух возвращается к нему, но вместе с неистовым гудением.

Это Август. Он сражается за владение телом.