Двое сотрудников ямыня сидят на лавочке у здания с сигаретами в руках. Уйти домой им нельзя: это нарушит работу ямыня. Но это не значит, что им разрешено сидеть вот так на виду, напрашиваясь на неприятности.
– Член Совета, посмотрите, – говорит та сотрудница, что слева. Ее голубые глаза вытаращены. Она указывает куда-то вдаль.
Венера не понимает, на что они смотрят. Небо черное, низко нависшее над головами, с пригоршней звезд. Несколько секунд она вглядывается в облака, прежде чем переводит взгляд ниже, на горы.
Светящаяся точка появляется там и гаснет. Венера так и не поняла бы, что высматривает именно ее, если бы двое взбудораженных сотрудников ямыня не встрепенулись.
– Вот! – восклицают они. – Вот опять!
Венера понимает: это была вспышка чьего-то перескока. В приграничье кто-то есть.
Свесившись из окна, она шипит сквозь зубы:
– Может, все-таки зайдете обратно?
Мир умолкает.
Калла делает выдох. Вдох. Голоса исчезли. Боль рассеивается. То, что находится вокруг, медленно обретает очертания: храм, припорошенный серой пылью, луна, освещающая путь, мраморные ступени…
Ее тело.
Не смея дышать, Калла приближается к нему. Ее голова запрокинута, волосы разметались. Лица не видно. Нет никаких признаков, указывающих, выпустила ли она только что в мир сущность столетней давности, возродилась ли Синоа Толэйми как Калла Толэйми и уверенно шла по пути мести, пока ее планы не нарушила деревенская сирота.
Запястье, к которому она прикасается, еще теплое. Ткань рубашки шуршит, когда она берет тело за плечо и поворачивает к себе.
Калла остывает. Ее глаза широко открыты.
Открыты и желты, а не белы, как у опустевших сосудов.
С детской растерянностью Калла замирает на месте, думая, что на нее не нападут, если она не станет шевелиться. Но тело перед ней ни на что не реагирует. И не мигает, даже когда порыв ветра с завыванием проносится в ночи, расшвыривая пепел. Калла протягивает руку и закрывает телу глаза, будто это труп. Пустому сосуду не повредит, даже если глаза останутся открытыми, так что это не имеет значения. Однако глазам этого сосуда полагается быть бесцветными, потому что цвет глаз указывает на присутствии ци, и, если только настоящая принцесса не скрывается в теле до сих пор,
Калла торопливо вскидывает меч, который Галипэй держал в руке. Подносит лезвие к лицу так, чтобы увидеть свое отражение в лунном свете.
И слышит безумный смех, не сразу осознав, что его издает не кто иной, как она. Смех рвется из нее неудержимо, отражение Галипэя повторяет каждый жест, а потом так же неожиданно, как начала смеяться, Калла умолкает, моментально посерьезнев. В тишине ее глаза поблескивают серебром, и ей наконец приходится задаться вопросом, который возникает вновь, вопросом, над которым она никогда особо не задумывалась, чтобы не дать чему-нибудь странному всплыть на поверхность.
Она всегда знала – произошло нечто особенное, направившее ее по этому пути: либо она родилась с глазами того же желтого цвета, как у Толэйми, либо не принесла с собой цвет глаз, с которым родилась, когда вселилась в тело принцессы. Или ее рождению сопутствовало самое невероятное совпадение из возможных, или ей досталась невообразимая способность к перескоку без того
Сперва она перескочила в особу королевской крови. И не просто в ребенка – если верить звучащим у нее в голове голосам, в человека с гораздо более зрелой ци, в того, кто могуществом многократно превосходил ее. А теперь с легкостью вселилась в Вэйсаньна, то есть совершила нечто на грани полной невозможности.
– Да кто
Ее тело не отвечает. И не шевелится. Если принцесса таится в нем и лишь изображает неподвижность, ей все равно необходимо дышать, верно? Вряд ли это притворство. Ее воротник слегка сбился в сторону, на груди по-прежнему виднеется печать. Проверяя возникшее подозрение, Калла отводит в сторону воротник рубашки на теле Галипэя и настороженно опускает взгляд.
Печать, созданная из света. Такая же, как у Лэйды, когда она, перескакивая из одного тела в другое, метила то, в которое попала. Калла царапает пальцем светящуюся печать, но она не стирается.
Встревоженная, она вскакивает на ноги. Пожалуй, не следовало ей рисовать на себе то, что не стирается, не разобравшись прежде, что это такое. Эти печати – целый язык, а она понятия не имеет, что он означает.
– Хорошо, – говорит она вслух. – Со мной все хорошо.
На стене, окружающей храм, что-то привлекает ее внимание. Раньше она этого не замечала, слишком отвлеклась и обезумела от боли, но теперь, когда в голове прояснилось, эти ритмичные взмахи на ветру в поле зрения не дают ей покоя. Повернувшись к источнику движения, Калла видит вонзенный по рукоятку кинжал, пригвоздивший к глинобитной стене сложенный листок бумаги.
