Злейшие пороки полностью

– Отта способна на многое, – говорит он, – но прибегать к ядам она бы не стала.

– Ага, как же.

С внезапным, едва подавленным возгласом Калла размахивается и с силой вдавливает ладонь в свою грудину. Уже дернувшись вперед, к ней на помощь, Антон напоминает себе: надо собраться. Бросив взгляд на стену, он срывает с нее какую-то бронзовую табличку.

– Взгляни на себя.

Он подносит табличку к Калле. Та вздрагивает, как только успевает взглянуть на нее. Вместо того чтобы сообразить, откуда в комнате желтый отсвет, она отталкивает табличку, и та со звоном падает на пол.

– Не надо.

– Это не дружеская просьба, – выпаливает Антон. – Это приказ. Объясни, что ты сделала.

Калла сильнее прижимает ладонь к груди. Не просто хватается за грудь – растопыривает пальцы, согнув кончики, как когти, словно кожа причиняет ей неудобства и она желает содрать ее, чтобы добраться до того, что находится под ней. Запах гари усиливается. В комнате возникает вибрация, и когда Антон склоняет голову набок, его ухо улавливает ее не как звук, а скорее как ощущение: движение, от которого содрогаются стены, ковер, потолочные планки, пока оно не начинает отзываться зудом у него во рту. Оно въедается в кости. Он готов начать выдергивать у себя зубы один за другим, лишь бы эта дрожь прекратилась.

Довольно. Антон бросается вперед. Прежде чем Калла успевает отразить его атаку, он подцепляет ступней ее щиколотку и сбивает ее с ног. Она вскрикивает, он наваливается, прижимая ее к столу.

– Эй!

– Да не нападаю я, чтоб…

Он вцепляется ей в шею и вдруг чрезмерно остро ощущает все точки их соприкосновения, ее кожа горит под каждым кончиком его пальца, жар скапливается между его ладонью и ее горлом. Калла обжигает ему нервные окончания, словно он и в самом деле поднес ладонь к открытому пламени. Призыв прижаться к ней сильнее вводит в транс, гипнотизирует. Калла вскидывается в попытке освободиться, сбросить его руку. Но ее поза неустойчива, и ей удается лишь ткнуться носом ему в щеку. Дрожь пробегает по его спине, распространяясь на все тело.

Заметив, что именно она пыталась спрятать, Антон порывисто отводит в сторону воротник ее рубашки и видит мазок крови на коже. Она брыкается и отталкивает его, но он уже нашел то, что искал.

– Что ты натворила? – требует ответа Антон. – Зачем ввязалась в эксперименты «полумесяцев»?

– Никакие это не эксперименты, – тяжело дыша, выговаривает Калла. – Просто ци.

– Тогда останови ее.

– Я же ничего не делаю.

Он грубо хватает ее за лицо другой рукой, заставляя замереть в положении лежа на спине.

– Калла.

Она вскрикивает, ее грудь поднимается и опадает. Это не беспомощный скулеж. Это клич изголодавшейся сирены, и ему ничего не хочется так сильно, как вонзить зубы. Прижаться ртом к податливому треугольнику мягкой кожи между ее ключицами. Есть столько способов убить ее немедленно, обратить эту ловушку против нее. На столе с десяток предметов, которые подойдут в качестве оружия, начиная с чернильной ручки, если всадить ее под ребра, вонзить в мышцы и кости, раздирая все важные органы, пока она истекает кровью и раскаянием у него на глазах.

Ее взгляд лихорадочно мечется по сторонам.

Калла чувствует кожей лица каждую бороздку у него на ладони. Антон носит кольца. Холодный нефрит. Она смутно отмечает окружающую ее реальность: синие обои на стенах, застоялый воздух, какой-то тревожный визг, разносящийся по зданию. Потом Антон снова произносит ее имя, и она слышит кое-что еще. Он трясет ее за плечи с возмущенным «Калла, ну же», и у нее возникает спазм в ушах, перед глазами темнеет.

Синоа, ну же.

Калла вскидывается, заморгав.

– Что ты сказал?

– Сказал, что ты не выпускаешь ее, – отвечает Антон, и она понимает: то, что она слышала, произнес не он. По крайней мере, последние слова. – Я про ци.

– Ци и положено находиться внутри.

– Нет, если ты так реагируешь! Выпусти ее.

В этой же комнате шепчет еще один голос. Шепчет в постоянном ритме, вплетая его в слова Антона, так что Калла не может уловить смысл, только чувствует, что шепот все ближе и ближе к ее уху. Она вытягивает шею, всматривается затуманенными глазами, и, когда Антон с силой сжимает пальцы, она уже не в силах совладать с собой, рука взметается сама, чтобы оттолкнуть его.

На ее запястье яростно колотится пульс. Рука ударяется о грудь Антона, как деревянная кувалда, отталкивает его с такой силой, что он пролетает по ковру до дальней стены, на которую натыкается спиной.

Калла переводит дыхание. Выругавшись, Антон нерешительно делает шаг, морщится и хватается за плечо. Сильно пострадавшим он не выглядит.

Комната перестает вибрировать. Калла протирает глаза и замечает, что в них больше нет жжения. Нет сияния. Эти ощущения накапливались на всем протяжении поездки, и она просто представить себе не могла, что результат будет таким.

Впервые за пятнадцать лет она уже была почти готова совершить перескок.

– Ты что-то сделала, – констатирует Антон. Спрашивать он больше не удосуживается. – Чтобы вызвать все это.