Она преодолела рубеж, отделявший ее от единства со Страхом — аккуратное каре вороненых, как бездна космоса, волос погрузилось в бирюзово — черную жижу. Внешний мир пропал. Сердцебиение замедлилось и почти не мешало сосредоточиться. И даже стервец кислород, главный наркотик всея человечества, на какие — то мгновенья перестал напоминать о своей необходимости.
"Откройся, и он сам все сделает," — слова Учителя выбитой в камне аксиомой звенели в голове Кохитсуджи. Она позвала его. Точнее сказать, позволила Страху взять над собой верх. Взять над собой власть. Это должен был быть самый долгий из непрекращающихся в последнее время сеансов. Кохитсуджи ждала. Она привыкла к веренице образов и картин, которые Страх вырывал из ее души. Он не ведал пощады и не знал границ. Ему были незнакомы смятение и осуждение. Он просто забирал все лишнее, оставляя лишь нужное для достижения цели. Учитель иногда называл это заумным словом психопрограммирование, но Кохитсуджи предпочитала думать, что Страх просто исправлял все дефекты, на которые были так падки люди.
Она плакала и кричала, когда он забирал у нее друзей. Образ пустоты и растерянности мелькнул в ее голове и испарился, отправившись куда — то в глубины нейроплазмы Страха.
"Кит и Рун, простите, но вы больше никогда не будете мне по — настоящему дороги".
Страх излечил ее от дружбы. Она больше никогда (конечно, если грязь внешнего мира не прорвется сквозь оболочку, выстроенную в ее сознании Страхом) не будет тосковать по товарищам и ждать с ними встречи.
Она умоляла оставить в ее голове последний фрагмент ее предыдущей жизни: глаза матери в ту секунду, когда Кохитсуджи забирали на первом эвакуационному транспорте с Дарнеллы. Безумный блеск двух черных маяков былого в бездне ее памяти; пунцовое небо дома, которое разрывали болиды десантных ботов; трепет и тепло материнского сердца, вырывающееся на свободу со слезами — уходило все. Даже не уходило, а выцветало. Яркие, полные красок образы прошлой жизни — грязной, нищей, но все же такой знакомой и привычной — уходили. Оставляли лишь монохромную ретроспективу давно ушедших событий. Надежда найти мать, тайная мечта восстановить семью, разрушенную непомерным эго вождей Дарнеллы, испарялась. Осталось лишь прагматичное понимание своего происхождения.
Мгновения шли, но Страх медлил. Кохитсуджи парила в его бескрайнем теле, не ощущая эмоций, потеряв все чувства. Гул в голове, подобный грому нередко бушевавших на ее родной планете ураганов, возвестил ее разум о приближении видения. Страх показал ей обратную сторону своей дружбы. Учитель Кохитсуджи говорил, что это является частью процесса формирования психологии флегийцев. Призраки от этих слов добрее не становились. Видения не переставали поражать своей жестокость. Страх забирал все слабости, содержащееся в разуме человека, и наполнял внутренности флегийцев ненавистью. Нейросеть, обволакивающая планету, ставшую домом Флегию и его детям, помнила все. Все зло и скверные помыслы, которые люди отдали этому молчаливому разуму. Помнила и демонстрировала истинное лицо людей. После таких видений, не всегда ограничивающихся разумом окунувшихся в бирюзу, все сомнения в верности Пути Отца отпадали. Он был прав. Человечество нуждалось в чистке. Грядущие не должны видеть расу в таком плачевном состоянии.
Образ из рокочущего гула внутри черепной коробки наконец — то перерос в нечто большее. Призрак человеческих мыслей подкрался к девушке и разинул свою зловонную пасть. Самым жутким в насылаемых Страхом видениях было то, что до конца оставалось неясным, реальные ли воспоминания он транслировал или же демонстрировал выдернутые им из подсознания людей безумства их альтер эго.
Кохитсуджи увидела солдата. Управляющий экзоскелетом времён Выживания десантник направлялся к одноэтажном у дому. Деревянная постройка не внушала доверия. Она была не способна защитить от сколько — нибудь сильных погодных катаклизмов, не говоря уже о сопротивлении смертоносной силе оружия. Разбитые стекла и пара огарин от плазмы не смогли обмануть мужчину — дом был населен. Тоненькая струйка дыма тянулась в небо из узкой каменной трубы. Глаза десантника скрывало забрало шлема. Все его эмоции отражались на нижней части лица. Покрытый густой щетиной подбородок венчала кривая ухмылка. Он облизнул губы. Пройдя пару ступенек крыльца, десантник легко махнул правой рукой экзоскелета, превратив весь дверной проем к груду щепок. "Добыча" солдата обнаружилась в глубине пошарпанной гостиной. Девушка в лёгком летнем платье, с забранными в пучок пепельными волосами, пряталась за спиной немолодого мужчины.
— У нас есть официально заверенное заявление о лояльности силам самообороны. Мы не имеем отношения к экстремистам! — мужчина, почти старик, загораживая девушку рукой, выставил в направлении десантника свидетельство.
— Я заберу то, что захочу. А ты, дед, иди погуляй.
Старик опустил руку, признав бессилие документов перед угрозой, и начал пятиться.
— Вы не имеете права, я доложу о ваших действиях начальству.
