Злые духи полностью

Не выдержав, она ехала к нему, чтобы проследить, узнать – но всегда заставала его в мастерской, иногда сидящего задумчиво перед пустым холстом.

Она раскаивалась за свои подозрения, сцены и упреки, которыми, как ей казалось, она его оскорбила. Она начинала ласкаться к нему, пробуя попасть в прежний тон. Но все, что прежде его восхищало в ней, теперь злило и казалось ему вздорным, даже несносным.

Он только терпел, не имея силы порвать, и все еще надеялся побороть свою страсть к Варе.

Варю он тщательно избегал после разговора с Леонидом.

Делать это было нетрудно.

Варя тоже или сидела в своей комнате, или уходила в парк, выбирая самые отдаленные места, или уезжала в город по делам отца или тетки, которая собиралась скоро вернуться из Крыма и провести остаток лета на своей даче в Стрельне.

Жары стояли удушливые.

Леонид начал новую работу, но привычка работать с Таисой у него была так сильна, что работа не шла так легко, как обыкновенно, и Леонид злился.

От этой злости и от жары у него сделались такие сильные головные боли, что пришлось обратиться к доктору.

– Доктор прописал мне моцион и развлечения, – насмешливо уронил он, когда Дора спросила его о результате этого визита.

Моцион – куда ни шло – вот Варвара Анисимовна будет меня брать с собой гулять, а развлечения? Не начать ли мне играть в любительских спектаклях?

И он опять принялся за работу, но головные боли так усилились, что занятия просто стали немыслимы.

Леонид сначала почти все время проводил, лежа в гамаке с детективным романом в руках, жалуясь на жару и чуть не ежедневно посылая телеграммы Таисе, чтобы она вернулась, потом бросил это занятие и стал гулять с Варей.

Варя все это время чувствовала себя как в тумане. Если бы ее спросили теперь, любит ли она Леонида, она не сумела бы и ответить на этот вопрос. Она от него пряталась, избегала его, но когда он брал свою шляпу и палку и говорил лениво: «Пойдемте-ка гулять, Варвара Анисимовна», она шла как-то машинально.

– Знаете, Варвара Анисимовна, – говорил он, медленно идя с ней по дорожкам парка. – Я очень люблю с вами беседовать, потому что вы молчите, и я очень люблю вас за то, что вы моя вещь, и что только я захочу, то с вами и сделаю.

И представьте, мне именно потому-то и ничего не хочется «проделывать», не хочется заставить вас броситься в этот пруд, подойти и ударить вон эту даму, поскакать через веревочку… Я знаю, что все это вы проделаете, и мне не хочется.

Вообразите себе субъекта, которому дана была бы власть богов. Стал бы он что-нибудь делать?

Наверно – нет.

Какой интерес представить для меня возможность бросить этот камешек в воду, раз я это «могу». Машинально разве брошу.

Власть делает добрым и равнодушным.

Вы думаете, – это парадокс, – ничуть, вы знаете я не терплю парадоксов. Вы можете возразить, что у тиранов была власть, а они были жестоки. Но ведь власть тиранов картонная, ненастоящая, они вечно боятся чего-нибудь, или народа, или Бога. А если иметь власть абсолютную, то будешь добрым. Нет, не добрым, а ничем не будешь – придешь к нулю.

Ах, как жалко, что никто не слышит, какие я поразительные истины открываю!

Вы меня слушаете?

Варя молчала, и в глубине ее души поднималась какая-то глухая тяжелая ненависть, но не было силы ее проявить.

– Отчего вы мне не отвечаете? – спросил он. – Неужели вам не нравится, что я вам говорю? Вам должно нравиться, что я говорю и делаю… Вот что – выходите замуж за Алексея Петровича, ведь вы же знаете, что он влюблен в вас.

– Зачем?.. Он женится на Доре.

– А я хочу, чтобы его женой были вы.

– Оставьте, – словно с глухой угрозой говорит она, но он обнимает ее и, притянув к себе, шепчет ей, почти касаясь ее уха:

– Варя, я хочу! Слышите, я хочу: жените на себе Алешу.

С этого дня Леонид старался почти все время быть вместе с Варей и властно и грубо иногда целовал ее.

Теперь Варя уже не знала, чувствовала ли она к нему прежнюю страсть. В ней, казалось, исчезало всякое сознание, кроме каких-то проблесков.

И эти проблески – было желание освободиться от чего-то гнетущего.

Она не знала, приятны или страшны ей эти поцелуи, и неясно желала какого-то внешнего толчка, чтобы остановиться, отвлечься и разобраться в этом окутавшем ее тумане. Но все впечатления скользили мимо – словно отражения, бледные, неясные.

Вот и сегодня, когда Леонид вошел в ее комнату, она опустила глаза и замерла словно в ожидании.

Он стоял молча и с улыбкой смотрел на нее, и казалось, что вот-вот что-то она порвет, кто-то поможет ей, и она бросится на него, убьет или, может быть, только дунет – и он исчезнет.

– Варвара Анисимовна, – наконец заговорил Леонид. – Не потрудитесь ли вы написать небольшую записочку.

Варя покорно положила работу, села к столу и взяла перо.

– Пишите: «Я люблю вас страстно». Нет, постойте. «Я люблю вас» – этого довольно. «Я люблю вас давно. Жду вас завтра у нас, на Почтамтской, в три часа». Merci. Теперь напишите конверт: Алексею Петровичу Ремину.

– Что это? – словно проснулась Варя.

Леонид тихо обнял ее за шею и заговорил, отбирая у нее конверт: