Злые духи полностью

Не подсмеивался уже, а высмеивал. Когда прежде она обижалась на его насмешки, он ласкал ее как ребенка и восхищался ее ребячеством. Теперь это ребячество раздражало его.

Дора уже давно втайне мечтала иметь ребенка, «ребенка Алеши», но едва смела себе самой сознаться в этом.

Все ее подруги и приятельницы, все героини романов считали материнство чем-то вульгарным и неизящным.

Он сам всегда говорил нечто подобное, говорил, что чувствует некоторое отвращение к женщинам, «которые ожидают прибавления семейства», что у них всегда тупой блаженно-глупый взгляд и робко-самодовольная улыбка.

Дора не умела хитрить, но тут она попробовала и сказала, что не хотела бы быть матерью, ожидая, что он скажет на это.

Он вспылил и очень резко сказал ей, что так может говорить только пустая женщина, живущая бессознательно, которая жертвует самыми святыми чувствами для модного туалета и модного спорта.

Это было при Варе.

Ночью она, обняв его, заплакала и сказала, что все говорила нарочно и что она страстно желает иметь ребенка. Он шутливо утешал ее и шутливо уверял, что ей не идет быть матерью.

Вспоминая все это, она сидела теперь неподвижно, словно желая осилить, понять какую-то задачу.

Звонок в передней заставил ее радостно вздрогнуть и быстро подняться с места, но это оказалась Таиса.

Дора обрадовалась и ей: так жутко было оставаться наедине с такими мыслями, а Таиса последнее время словно успокаивала ее своим присутствием.

– Как вы давно не заходили, Таичка, – жалобно сказала Дора.

– Я корректировала книгу Леонида – вот прошу вас, Дора, передать ему эти листы, так как я сегодня уезжаю.

– Знаете, Тая, я никак не могу себе представить вас без работы, без книг, портфелей и пишущих машин, – слегка насмешливо сказала Дора.

– В последнее время вы видели меня только как секретаря Леонида, но прежде ведь мы с вами и пели, и играли в четыре руки, и больных в деревне лечили, и стихи декламировали, – тихо улыбнулась Таиса.

– Да, Тая, какое это было хорошее время! – печально сказала Дора.

Они обе посидели молча.

– А куда вы уезжаете, Таиса? – спросила Дора рассеянно.

– Я еду к моей приятельнице, она очень больна. Это очень грустная история… Она больна, одинока, и у нее только что родился ребенок.

– Вы всегда бросаетесь всем на помощь.

– Меня научила это делать ваша мама… Она, умирая, сказала мне, «Не оставляй мою девочку», – и если я вам понадоблюсь, позовите меня, Дора, – сказала Таиса тихо.

Дора вздрогнула и как-то насторожилась.

– Благодарю вас, – сухо сказала она. Но я не знаю, зачем мне вас тревожить? Если мне понадобится близкий человек, у меня есть Алеша и брат. Я не одинока, – гордо окончила она, но сейчас же, словно сконфузясь за свою резкость, прибавила: – Вы такая добрая, Таинька, что вам хочется всем «надобиться».

Таиса слегка покраснела и, опустив глаза, смущенно сказала:

– Извините меня, Дора, за мою навязчивость, я вас очень люблю и…

Она помолчала с минуту и спросила другим тоном:

– А зачем вы переезжаете в Павловск, Дора?

Вы мне говорили, что Степан Николаевич пишет, что ваш развод закончится в июле, – стоит ли переезжать на один месяц? Ведь вы же опять уедете в Париж.

Таиса говорила спокойно, но было видно, что это ей вовсе не так безразлично, как ей хочется показать.

– Да, конечно. Я сама так думала… но Алеша хочет работать это лето в окрестностях, а в городе душно. Ах, Тая, ведь грешно ему, художнику-архитектору, не заняться исследованием таких мест, как Павловск, Царское, Петергоф! Это очаровательный XVIII век!

Таиса встала.

– Куда вы? Алеша и Леонид, верно, сейчас придут – мы будем завтракать, – сказала Дора.

– Я тороплюсь. Вы, значит, передадите Леониду эти листы и скажете ему, что я никак не могу вернуться раньше трех недель.

– Как же он обойдется без вас, Тая?

– Он мне дал отпуск на две недели, но этого мне мало. Я не стала спорить, но вернусь только через три.

– Да, вы уж пожалуйста вернитесь, а то он станет несносен. Я помню, как в прошлом году когда вы болели тифом, он чуть не ежедневно менял секретарей.

– Осталась только корректура, а после такого большого труда он отдохнет, у него вон теперь стали делаться головные боли.

Таиса взяла портфель и пошла в переднюю.

В передней Таиса, уже подходя к выходной двери, вдруг остановилась и нерешительно произнесла:

– Дора, вы последнее время как-то отстранились от меня… но… но вы ее дочка, а она была святая… Впрочем, не обращайте на меня внимания, я говорю глупо, Бог да сохранит вас, прощайте. – И Таиса вышла, опустив голову.

Дора растерянно, раскрыв свой розовый ротик, смотрела на закрывшуюся за Таисой дверь.

– Мне досадно, что в Петербурге пропала такая масса очаровательных старинных домов, потому что они были деревянные. Таким образом пропала почти вся русская старина, кроме церквей. Нам с вами нужно пойти на Петербургскую сторону, там еще есть прелестные деревянные домики кое-где, – говорил Леонид Ремину. Он курил сигару, облокотившись на стол, на котором стояли бутылки с ликерами и кофейный сервиз.

Дора напрасно ожидала их.

После осмотра Смольного Леонид повез Ремина завтракать к «Медведю».