Корешки, такие же холодные, как сталь хирургического стола под ним, плотно обхватили сердце со всех сторон, сдавили. Марк плакал, в лохмотья разжевав маску. Со щелчками и еле слышимым лязгом медики вставляли и закручивали что-то на его груди. Но он знал, что именно. Он видел его на высокой, чистой до бесконечной белизны, подставке у стола.
Серебряный круг с непонятными словами, написанными знакомыми буквами, и крестом в середине. И тонкие нити металлических струн, прячущихся за ним. Когда высокая медик с хвостом безупречно золотистых волос взяла изогнутую длинную иглу, смахивающую на иглу сапожника Герильи, Марк всхлипнул. После первых стежков он провалился в ту глубокую и теплую темноту, которой так жаждал.
Пять лет в школе при командории Сан-Габриэль прошли медленно. Было тяжело. Было страшно. Было опасно. Марк выжил и вышел из-под ее низкого свода, смотря прямо перед собой. Боль осталась позади и ждала впереди, но пока с ним были покой и вера в Господа. И командор Марк готов был идти дорогой воина Господня до самого конца. А экзамен? Он его сдаст. Солнце, не щадящее павшую землю, отражалось на сверкающих крестах наплечников. Не украшенных вязью и словами Господа.
Гончая сидела у низкой двери. Совсем молоденькая, лет двенадцати-тринадцати, не поймешь с первого взгляда. Тощая, смахивающая на легавых, разводимых цветными в Санта-Монике. Рыжие волосы, собранные в пучок мелких косичек, длинный нос, длинные голенастые ноги, длинные пальцы рук.
Гончая смотрела на песок, гоняемый ветром по плитке вокруг нее. Замшевый костюм, латаный, маловатый, сам казался сшитым из песка и пыли. Ошейник никто даже не подумал заново обтянуть кожей. Даже не задирая ее голову, Марк видел кровь и широкий рубец в нескольких местах, там, где сталь прилегала особенно сильно, растирая кожу и плоть.
На появление Марка она не среагировала, продолжая заниматься крайне важным делом: любоваться на причудливые спирали и круги, выводимые песком. Марк про себя досчитал до пяти, надеясь на милость Господню в виде терпения.
Гончих в Церкви терпели, но не любили. Дети, задетые дьявольским семенем, крайне редко не обращались. Более того, они выживали, около недели пометавшись в горячке и бреду, и перерождались. Дети, опаленные дыханием Козлоногого, могли чуять Зло. Пусть и приобретая при этом вредные привычки. Гончих называли так не зря.
