Эвелина оборачивается, но понятия не имеет, на что именно ей нужно обратить внимание. На заброшенную станцию? В таком тумане ничего толком и не разглядишь.
– И что? – спрашивает она.
– А то, что разве ты видишь где-нибудь пройдоху лиса?
Только тогда Эвелина понимает, чем на самом деле заканчивается эта история.
Дождавшись, пока лис налопается рыбы, медведь кинулся на него в самый подходящий момент. Одним легким движением переломил хрупкую шею и знатно отужинал.
– А хвост тогда куда делся? – интересуется Эвелина, чувствуя, как по спине ровным строем пробегаются мурашки.
– Отвалился за ненадобностью.
– Но тогда это не соотносится с легендами. – Что-то внутри продолжает настойчиво противиться такой версии истории. – Лис должен быть хитрым, а медведь… Я даже не знаю, каким он должен быть. Беспощадным?
Хищник едва заметно оскаливается.
– Это все равно что на каждого человека налепить этикетку с одним-единственным словом. Скажем, ты будешь «глупая», а сестрица твоя – «красивая».
Эвелина не знает, специально ли медведь давит на болевые точки или это всего лишь совпадение. Конечно, в ее времена почти в каждой семье было много детей; логично предположить, что у нее когда-то была сестра.
«Утешай себя», – насмехается голос в голове.
– Сказки, они в первую очередь для детей, – продолжает медведь; задумчивый взгляд устремлен за горизонт. – А детям поначалу трудно понять, что бывает не только черное и белое. Вот меня каким чаще всего в книжках рисуют?
– Белым.
Кивает.
– Вот именно. А ты присмотрись ко мне внимательней. Грязь, желтизна, серый подшерсток… Есть на мне хоть один кусочек чего-то кипельно-белого?
И правда: его шкура какая угодно, но только не белая.
Тогда Эвелина решается задать свой главный вопрос:
– Когда-то давно мать тоже рассказала мне одну историю. Про птицу, которая была рождена, чтобы творить добро, но сделана из зла. – Она нервно сглатывает. – Эта птица всегда знает правду, но ирония в том, что не может держать ее в тайне. И была на этом свете другая птица, которая, несмотря на все свое великолепие – длинные блестящие перья и пушистый хвост, – обречена на вечное одиночество, потому что никому никогда не сможет доверять. Чтобы прожить новую жизнь, ей нужно забрать чужую, иначе тело ее распадется на маленькие кусочки.
– Ты про Феникс?
Надо же, и это он знает.
– Не имеет значения. Важно другое. Как долго мы должны расплачиваться за прегрешения наших прошлых жизней?
Медведь на мгновение задумывается, а затем дергает левым ухом, будто пытаясь отогнать назойливое насекомое.
– Если хочешь завершить круг жизней, то, пожалуй, до тех пор, пока не воцарится равновесие…
– Но если, чтобы вернуть равновесие, нужно убить? – Слова тихие, но собеседнику они были бы слышны, даже если бы Эвелина промолчала.
– Кому-то в этой сказке придется быть злодеем, чтобы потом дети смогли понять, что в этом мире хорошо, а что плохо. Тебе просто не повезло, как в каком-то смысле и мне.
Но везение ли это, если ты сам выбираешь свою роль? Четверть века в шкуре отощалой собаки, и все ради чего? Ради одного-единственного ответа на вопрос: «Илюха, где, мать твою, Соловей»?
Чужое приближение летавица чувствует так остро, что бесформенное тело тут же начинает колотить от предвкушения. Вряд ли кто из ее сородичей когда-либо в истории лакомился страхами стольких нелюдей сразу.
Ребенок – вроде бы девочка – визжит, как загнанная свинья. Прежде симпатичное личико обезображено допотопным ужасом, из глаз брызжут слезы, будто глаза – это соковыжималка, а соленая жидкость на самом деле апельсиновый сок.
– Мама! Ма… Мама!.. – всхлипывая, надрывается получеловеческий детеныш.
Летавица хочет обнять его, приласкать, прижать к несуществующей груди и долго баюкать, пока дитя наконец не уснет.
Но то почему-то только продолжает кричать.
Футболку Эвелина стащила. Пластиковая «защита» легко поддалась под ногтями, так что заходила Эвелина в магазин подозрительным покупателем, а вышла вполне себе человеком. Точно так же нашла она рваные джинсы, только они ей были немножко великоваты, и им явно не хватало ремня, но было так приятно впервые за долгое время почувствовать себя обычной, хотя обычным в этой ситуации не было ничего.
Деньги – еще проще. Стащила из борсетки у какого-то зеваки на эскалаторе. Ногтем надрезала тонкую кожу сумочки и быстро извлекла оттуда стопку банкнот. Бедняге ничего не грозило: он был не из тех, кто пытается протянуть от зарплаты до зарплаты, так что угрызения совести Эвелину не мучили.
Все складывалось хорошо, даже слишком. Уже на подлете к Москве Эвелина занервничала, что Муромец мог ее обмануть, но быстро успокоила себя мыслью, что этот богатырь не из таких. Он скорее руку, которой меч держит, себе отгрызет, нежели очернит свою репутацию, пусть сегодня до него мало кому есть дело.
