Змеи. Гнев божий полностью

– Янус, покажись, – приказала Андромеда, и пузырь этого мира тут же лопнул, оставив после себя тьму и тишину.

На этот раз двуликий явился ей в другой личине: в виде нежного юноши, едва вступающего в пору мужества и расцвета. Золотые кудри падали на широкий лоб, а оливковая кожа так и манила к себе, вызывая желание прикоснуться. Но это был все тот же Янус: бог всех начинаний и завершений.

Надменная усмешка удивительно шла этому проходимцу.

– Разве ты не хочешь увидеть другие сюжеты? – невинно поинтересовался Янус.

– В этом нет необходимости. – Несмотря на внешнюю уверенность, Андромеда чувствовала, как в груди галопом скачет испуганное сердце. – Я знаю разгадку.

Янус зацокал языком.

– Надо же, так быстро? Учти, я не даю поблажек тем, кто по доброй воле не хочет воспользоваться всем отведенным им временем.

Повинуясь порыву, Андромеда оглянулась через плечо и увидела тускло горящие звезды. Небесные тела были так близко, что, казалось, стоит только протянуть руку и можно дотронуться до их горячей оболочки.

– Двенадцать лунных месяцев, ведь так? – осторожно начала Андромеда, и голос ее едва заметно дрогнул – то ли от старости, то ли и правда от страха. Двуликий бог кивнул. – Любое явление предстает в своем физическом обличье в цикле. Цикл из двенадцати раз. – Снова кивок. Почувствовав уверенность, Андромеда заговорила быстрее: – Значит, и жизней больше, чем одна, верно? Эта девочка – это тоже я, только в другое время. Только вот что мне дает это знание, кроме самого знания?

Тем временем Янус, сложив руки за спиной, неторопливо прохаживался взад-вперед по несуществующей поверхности звездного неба. Оба его лица изображали задумчивость и сосредоточенность. Наконец Янус-старик сказал:

– Весьма недурно.

– И я прожила все свои двенадцать жизней, ведь так?

– Тоже правда.

Андромеда была в отчаянии. Обещание, данное мужу перед его смертью, камнем тянуло ее обратно на землю, но похоже, уже ничего нельзя поделать.

– В этом ты права: клятва – дело серьезное, – сказал Янус, будто прочитав ее мысли. – И так как времени на исполнение клятвы тебе может потребоваться довольно много, что ж, так и быть, я дам его тебе. Но я не Хронос, у меня нет желания даровать бессмертие – да и так было бы не интересно, но вот новое начало – вполне. Как Ной сказал птице Феникс: «Ты пожалела моего труда, соболезнуя моим огорчениям». Так будь же достойна имени, которое я дам тебе. Носи его с честью. Но помни: чтобы переродиться вновь, тебе нужно будет забрать жизнь другого нелюдя. Лишь чужой кровью скрепишь ты договор со смертью.

Горло будто опалил огонь, и этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать, как по жилам вновь потекла жизнь. Новое тело было наградой за разгаданную загадку, а вовсе не проявлением сострадания.

Тысячелетия спустя Феникс услышит от людей – «словно жизнь пролетела перед глазами», и каждый раз будет недоумевать, откуда им, земным смертным, известно о том, что перед смертью жизнь и правда пролетает перед глазами, точнее, даже не жизнь, а жизни. И кто-то, посмотрев это представление, словно увлекательное кино, действительно отправляется дальше, в мир духов, но те, кто поймет тайный смысл, обретут новую ипостась, при этом помня каждое из своих двенадцати воплощений.

С высоты сада Феникс с любопытством наблюдала за тем, что творится в мире смертных, проводя дни в компании еще двух райских птиц. Звали их Сирин и Гамаюн. Сирин умела разгонять печаль и тоску, и только самые счастливые из смертных могли узреть ее лик. Гамаюн же, птица правды и предвестница бурь, лучше всех подходила на роль хранительницы сада, защитницы золотых яблочек.

Врагиня мужа пряталась так ловко, что лишь один раз за долгие года Феникс сумела углядеть ее след. Но, чтобы спуститься вниз, Феникс нужно было новое тело. В отличие от Сирин и Гамаюн у нее не было человеческого обличья.

За время, проведенное в райском саду, Феникс полюбила своих подруг, и потому решение далось ей нелегко. Беззвездной ночью она подкралась к Сирин, пока та спала, и вырвала острыми когтями сердце из ее человеческой груди.

От шума проснулась и Гамаюн. Увидев, что натворила Феникс, она взбеленилась и попыталась настигнуть предательницу, однако Феникс было уже не догнать: она вновь была молодой и красивой, и лишь эхо от ее звонкого смеха отдавалось от ворот в райский сад.

На земле Феникс взяла себе новое имя, хотя так никогда до конца и не научилась на него откликаться.

Глеб вслепую тянется за мелом, но того почему-то на обычном месте не обнаруживается. Приходится заглянуть под стол, но и там ничего. Пока вылезает, головой ударяется об столешницу, и с губ невольно срывается слово, которое присутствующим в классе шестиклашкам лучше бы не слышать.

Ладно, пофиг на мел.

– Ну, – Глеб пытается изображать веселье, но по каменным лицам школоты понимает, что «факир был пьян, и фокус не удался», – какие у кого успехи на этой неделе?

Леша Ковальков неуверенно тянет руку.

– Да, Леша?