Змей книги бытия полностью

Об Агриппе рассказывают еще много других историй; но мы не станем загромождать эти страницы подобной дребеденью. Послушаем лучше Ноде: припомнив множество особых обстоятельств, делающих честь тому, кого тогда клеймили именем архиколдуна,в частности, о том, «что он был избран кардиналом Святого Креста для присутствия на Церковном соборе… что Папа написал ему письмо, призывая его продолжить делать то, что он начал, что Кардинал Лотарингии пожелал стать крестным отцом одного из его сыновей во Франции… и т. д… и, наконец, что он был близким другом четырех кардиналов, пяти Епископов и всех ученых людей своего времени… что Поль Жов называет его portentosum ingenium [271], что Жак Гогори помещает его inter clarissima sui saeculi lumina [272], и что Луд Увигиус называет его Venerandum Dominum Agrippam, litterarumque omnium miraculum et amorem bonorum, и т. д…» [273], Габриель Ноде, которому не изменяет логика, «охотно спросил бы у Дельрио… почему суждение Папы, авторитет стольких Кардиналов и Епископов, покровительство двух Императоров и множества Королей не могут служить хорошими и законными доказательствами его невиновности…» [274]

Все эти цитаты преследуют единственную цель — показать читателю, какими обвинениями пытались тогда очернить и какими аргументами старались защитить память о таком ученом, как Генрих Корнелий Агриппа… И вся эта борьба разворачивалась еще в конце XVII столетия!

И последний штрих, способный раскрыть состояние умов в эту эпоху: «Николаю Ремигию, судье по уголовным делам из Лотарингии, приказавшему сжечь заживо восемьсот женщин, магия мерещилась повсюду: это была его навязчивая идея, его мания. Он призывал к крестовому походу против колдунов, которыми, по его мнению, была наводнена Европа. В отчаянии от того, что ему не поверили на слово, когда он утверждал, что почти все люди виновны в колдовстве, он, в конце концов, донес на самого себя и был сожжен в соответствии со своими же собственными признаниями» [275].

Подобные факты можно считать типичными; и они настолько красноречивы, что не нуждаются в комментариях. Если верить Фердинанду Дени [276], толковому собирателю всех древних летописцев, в правление Карла IX в Париже насчитывалось более тридцати тысяч колдунов.

Если же быть беспристрастным (и даже делая большую скидку на преувеличение современников, вызванное всеобщей манией повсюду видеть посланников ада), приходится признать одну вещь: эта эпоха просто кишелаколдунами, и отсюда понятен ужас народа; чего не скажешь об ослеплении судей, которого мы не осознаем, сожалея о нем. Дело в том, — и мы не устанем это повторять, — что колдовство — не пустой звук; порча, чары и сглаз во все времена обладали и по-прежнему обладают грозной реальностью… Обвинениями в черной магии, несомненно, злоупотребляли, и мы еще приведем поразительные примеры; но может ли это служить основательной причиной для утверждений о том, что колдовство всегдабыло лишь мечтой; что всечародеи — жалкие и беспомощные фигляры; а околдованные всегдабыли несчастными жертвами своего больного воображения?

Слепцу, который поддерживал бы подобный тезис, современная наука — да-да, сама университетская наука — могла бы представить ежедневные опровержения. Не ссылаясь здесь на неоспоримую реальность оккультных феноменов, которые повергли бы в ужас «докторов» спиритизма (их-то, утверждающих, что они ничему не удивляются!), я прошу недоверчивую публику попросту обратиться к экспериментам докторов Льебо, Бернгейма, Бони, Шарко, Люи и других корифеев университетского образования.

Я заявляю прямо: всякий, кто, познакомившись с фактами, научно зарегистрированными этими мэтрами гипнотизма, и немного поразмыслив над сущностью этих феноменов, по-прежнему отрицает возможность колдовских чар, в моих глазах лишен здравого смысла или чистосердечия… Я надеюсь доказать это в свое время и в своем месте; но здесь подобная дискуссия стала бы отступлением от темы.

Я возвращаюсь к своему предмету, и предо мной предстает колдун, каким его знавали наши предки в XII–XVII веках. Это «средний», поистине классический тип: мне не терпелось до него добраться.

Мишле посвящает ведьме всю свою удивительную монографию целиком [277]: «На одного колдуна (пишет он) приходится десять тысяч ведьм». Небольшое преувеличение! [278]Статистика судебных приговоров свидетельствует о другом. Мишле, как всегда, слегка подтасовывает факты, чтобы насильно подвести их под свой тезис, всегда предвзятый, но при этом весьма красноречиво отстаиваемый. Как бы то ни было, предубеждение, очевидное на каждой странице, сильно вредит правдоподобию, а порой даже занимательности его картин; и если он создал в итоге замечательное произведение, то лишь потому, что любая, даже иллюзорная картина преображается под дыханием дикарской поэзии, которой она пронизана.