– Идет война. Гибнут люди. Не к чему затягивать. – Хортим вскинул тонкий горбатый нос, словно клюв возвел. – Я женюсь на твоей дочери, и твои внуки займут гуратский престол, а потом отдадут его твоим правнукам. Но перед этим ты поможешь нам одолеть Сармата-змея. Разве тебе не по нраву такой расклад?
– По нраву, – осторожно признал Люташ. Микула ошалело смотрел то на отца, то на Хортима. – Однако это еще не все. Нам придется решить… некоторые сопутствующие вопросы…
Хортим кивнул:
– Решим.
Под ресницами млело сливовое и солнечно-желтое. Чароит и топаз. Аметист и янтарь. Кригга не хотела открывать глаза нараспашку, наслаждаясь этой игрой – переливом самоцветов, отражающих свечное пламя.
В полудреме она слышала, как Сармат, отсевший с постели на низкий, обитый тканью табурет, перебирал струны на тукерской домбре. Тихо, чтобы ее не тревожить. Мягко и не слишком искусно – Рацлава, наверное, пришла бы в ужас, если бы услышала. Но боги обделили Криггу музыкальным слухом – прежде чем она заснула, Сармат пошутил, что и его тоже. Она осознавала, что Сармат играл не мастерски, но ей нравился ленивый, дребезжащий, тягучий звук, оттеняющий ее дрему.
Когда она, растерев веки, выбралась из-под тонких одеял, то потянулась. Кригга уже и наготы стеснялась не так, как раньше, – тело она прикрывала не спешно и судорожно, а спокойно. Закуталась в покрывало, села на кровати.
Сармат играл, и лицо у него было необыкновенное. Обреченное и умиротворенное – Кригга даже смутилась. Будто увидела то, чего не должна была. Ни этих черт, сложившихся в удивительный, обжигающе красивый рисунок. Ни прикрытых глаз, ни обожженных, скользящих по домбре пальцев. Все, что окружало Сармата, дышало осязаемой, сладко-горькой тоской, и у Кригги рвалось сердце.
Она в который раз поразилась, насколько все было неправильно. То, что Сармат прожил долгую буйную жизнь, а сейчас сидел перед ней – выглядевший не больше чем на тридцать лет, учтивый и грустный, до нежного осторожный. То, что она была в него влюблена. То, что он, почувствовав ее взгляд, поднял глаза и виновато прервался.
– Разбудил?
Кригга отрицательно качнула головой, заверив, что он ничем ей не помешал.
Она стыдилась разрывающих ее чувств. С одной стороны, признавала, что скучала по нему и хотела его увидеть – боги, какой же надо было уродиться дурехой! С другой, она боялась этой встречи. Ей казалось: стоит Сармату вглядеться в нее чуть пристальнее, и он поймет, какая у нее тайна. Он заговорит ее и все вызнает. Про Рацлаву, ловящую шепотки в чужих телах, предупредившую пленных о возвращении дракона. Про то, что Кригга c Лутым все же нашли нужный символ и Кригга вышла к исходной точке – базальтовой комнате без крыши, а Лутый продолжал разгадывать карту, чтобы понять, куда им двигаться дальше.
Но она поклялась, что Сармат, как ни был бы обольстителен, ни о чем не догадается. Да, она не умела врать и с трудом скрывала правду, а Сармат слыл проницательным и хитрым. Однако Кригга не могла сплоховать – ради Рацлавы и Лутого. Поэтому она следила за каждым своим движением, отбирала каждое слово и поражалась, как у людей выходила естественная ложь, – ей стоило огромных усилий хотя бы притвориться, что ничего не изменилось.
У нее душа ушла в пятки, когда Сармат, приветственно ее целуя, впился в нее взглядом и спросил, все ли в порядке, – отчего она так напряжена, ведь уже давно к нему привыкла? Но стояло майское полнолуние – неужели у Кригги было мало причин быть напряженной? Она так и ответила, извернувшись; Сармат же отмахнулся. Сказал, что у нее таких причин нет.
Зато у него самого, похоже, водилось немало.
Кригга натянула рубаху и подошла к нему со спины. Приобняла, положив подбородок ему на плечо. Втянула запах волос и кожи, не забыв мысленно себя поругать: глупое, глупое создание. Сармату-змею даже не пришлось сильно разгораться, чтобы растопить ее пугливое сердце.
– Ты снова невесел.
– Да, – согласился он, откладывая домбру. И усмехнулся печально: – Это все война, моя радость.
Он бережно усадил ее к себе на колени. Вскинул лицо, и Кригга убрала рыжую прядь, упавшую ему на глаз.
– К слову, о войне. Не жди меня в июньское полнолуние, я пойду к моим друзьям-ханам. Пора… снова с ними переговорить.
Кригга постаралась приосаниться, упираясь Сармату в плечи.
– Это значит, – спросила спокойно, – что пришло время прощаться?
Ночь июньского полнолуния – последняя перед летним солнцеворотом. Единственная бусина, оставшаяся на нити этого года.
– Нет, – усмехнулся Сармат. – Не значит.
Он приблизился лицом к ее лицу, легонько касаясь ее носа своим, чуть сморщенным.
