– В мире творится незнамо что. Ты не ошибешься, если скажешь, что моим обещаниям – грош цена, но послушай, Кригга. – Ее грубое имя ласково всколыхнулось на языке. – Рушится то, чем я жил много лет. О моей гибели мечтают тысячи. Они жаждут моей крови, драконьей или человеческой, уже неважно. Они строят катапульты и самострелы, они превращают округу, которую я любил, в ревущее горнило. Думаешь, твоя смерть меня порадует? Позволит мне почувствовать себя в безопасности или потешит мое злодейское нутро?
Он улыбнулся ломко, болезненно.
– Ну и напоследок. Я корыстен. Я болтлив. И я совершенно не выношу одиночества. Не верь, что я люблю тебя: любовь – тот еще яд, сгубивший немало славных душ. Рассуждай здраво и бессердечно, не беря в расчет мою сомнительную доброту. Хватит ли мне отваги убить тебя и проводить наедине с собой каждую последующую ночь? Мне – в разгар войны. Терзаемому страхами, виной, болью от превращений… – Скривился. – Это бы обернулось… серьезным испытанием.
Ком встал у нее в горле.
Кригга не знала, для чего Сармат так убеждал ее. Не умел иначе? Желал скоротать время с женой, не отравленной ужасом? Или просто наслаждался доверием и обожанием? Но смотрел он так, что мысли путались, а внутренности скручивало в жгут. Вновь набежали слезы – то ли от боли, то ли от надежды.
Убив ее, Сармат действительно останется один – княжества не поспешат веселить его пленницами.
– Ну, – произнес он ворчливо, вытирая ей щеку. – Надеюсь, мы разобрались. Я трусливое чудовище, и в это явно верится охотнее, чем в мою привязанность.
Кригга, извинившись, выглянула в коридор и подозвала марл – ей захотелось умыть влажное от слез лицо. Марлы споро принесли ей большую серебряную чашу, и, успокоившись, охладив кожу ото лба до шеи, Кригга вернулась к Сармату.
Она решила, что не будет разгадывать ни его слова, ни его намерения.
В конце концов, что ей его обещания? Сармат бы не пощадил Рацлаву с Лутым, а их Кригга считала друзьями, и она помогала им продумывать побег. Ее обрадовало то, что воли и хитрости в ней оказалось чуть больше, чем предполагалось. Это достойно и приятно при любом раскладе.
Они провели остаток ночи беседуя.
Оба сидели на сине-лиловом ковре, и Кригга говорила о сине-лиловых майских ночах в своей деревне – Сармат попросил что-нибудь рассказать. Ее голова лежала на его коленях, и Кригга жестикулировала, вскидывая длинные веснушчатые руки, до сих пор мозолистые, натруженные, не превращенные марлами в ухоженные лебяжьи длани, – разве что сполз загар. Сармат выбирал несколько прядок из ее рассыпанных волос и сплетал их в косицу, а затем распускал, повторяя все снова.
– Был у нас такой обряд. – Она неосознанно сказала «был», не «есть». – В майскую ночь девушки моей деревни приходили к озеру, что в зарослях коровяка и шалфея. Старухи баяли: в озере жило существо Нуржавута. У нас в Воште переняли много тукерского, да многое переделали. Нуржавута – это ведь тукерское имя?
– Похоже, – кивнул Сармат, играя с ее волосами. – Только окончание княжегорское. Я знал одну ханшу, которую звали… ах, погоди… кажется, Нур-шавут.
– У нее было шесть рук?
– Нет, всего две.
– А у Нуржавуты – шесть, – победно сообщила Кригга. – Мы верили, что она лежала на озерном дне и просыпалась с первой грозой. Что кожа у нее бело-серая, глаза – как щелочки, а между пальцами – перепонки. От ее злобы в озере никогда не водилось рыбы, только жабы по берегу прыгали. Жабы ее и кормили: скакали по садам и огородам, собирали отпечатки людских хворей. А потом возвращались. Стоило им подойти к озеру, как Нуржавута хватала их шестью руками, притягивала к себе и слизывала с их кожи хвори длинным языком.
– Какой ужас. Зачем вы к ней ходили?
– Подожди, скоро узнаешь. – Увлекшись, Кригга приподняла ногу и, рассматривая ее, ребячливо пошевелила пальцами. – Больше всего Нуржавута ненавидела молоденьких девушек. Бывало, жабы наквакивали ей о какой-нибудь красавице на выданье. Нуржавута свирепела, и от ее гнева бурлило озеро – клянусь, я сама видела пузыри. Когда такое случалось, Нуржавута выплевывала одну из тех хворей, что поглотила, и посылала своих прислужниц обратно. Жабы припрыгивали к дому девицы – обязательно ночью, когда та спала. Пробирались к ее постели, садились на грудь и лоб. И наутро несчастная девица просыпалась уродливой и больной.
– Гадкая Нуржавута.
– Перестань смеяться, – прыснула Кригга. – Мы правда в это верили. Поэтому девушки предпочитали задабривать Нуржавуту. Приходили в майскую ночь после грозы. Бросали в озеро кольца и бусы, браслеты и серьги, чтобы смягчить ее жадное сердце, слепленное из ила и жабьих косточек. Нуржавута очень любила украшения.
– Прямо как я?
– Не перебивай!
– Прости. – Сармат подбросил ее волосы: они застилали ему бедра и сбегали на ковер. Пряди опустились пушистым пшеничным облаком. – Но меня расстраивает твоя история. Я не знал, что в Пустоши есть еще одно существо, алчное до цацек и девичьего внимания.
Хохотнув, Кригга продолжила рассказ.
