– Увы! Мне нашептали, каковы дела у твоего князя-наставника. – Люташ покачал головой. – Ваше дело благородно, и я искренне желаю вам успехов, но… о мой мальчик, не смотри на меня так. Совсем как твой покойный отец. – И вильнул к другой теме: – Я ведь еще не высказал тебе соболезнования. Сплетники брешут, что я радовался его кончине, однако!.. Свет не видывал человека более могущественного и крутого нравом, чем Кивр Горбович. Да, им стоило восхищаться, хотя, право слово, это следовало делать издалека. Не пойми меня превратно. Я воспринял гибель твоего отца как гибель великого правителя, и я скорбел о нем – но любой из его соседей не удержал хотя бы полувздоха облегчения… Это на случай, если тебя тревожат сплетни, и ты подозреваешь меня в недостойном отношении к горю твоего рода.
Хортим стиснул зубы.
– Мы не договорили о войне.
– Разве? – Люташ Витович приоткрыл рот. – О мой мальчик, мой мальчик. Война – чудовищная затея. Говорят, что я охраняю подданных, как курица-наседка, – должен признать, что это правда. Не суди меня строго! Я преклоняюсь перед твоим князем. Видят боги, я считаю его куда достойнее его братьев, и я хотел бы присоединиться к нему… Но что стоит мой пыл против благополучия моего народа? Не передать словами, как меня покорили мужество и отвага Бодибора Сольявича, бросившего Бычью Падь в гущу событий, – какая чудовищная беда! Скажи ему, что мое сердце разрывается от боли по его погибшим сыновьям, – однако имею ли я право поступить так со староярцами?..
Фасольд издал нутряной рык, но, к его чести, промолчал. Как и было оговорено.
Хортим глубоко вздохнул, надеясь, что лицо не перекосилось. И заговорил:
– Бодибор Сольявич рассудителен и осторожен. Но это не помешало ему научить своих сыновей идти в битву бесстрашно, как и подобает княжичам, и самому взять в руки боевой молот, когда наступили страшные времена. Мой отец был взбалмошен и горд, но и он хотел, чтобы на этот свет пришли его внуки и правнуки. Чтобы новые Горбовичи вырастали из праха старых и по-прежнему правили Гурат-градом. Это не помешало ему изгнать меня, последнего из его живых сыновей, когда я посмел бросить тень на его имя. Он предпочел отказаться от меня, но не позволить ни единой живой душе усомниться в храбрости Горбовичей. И я начал войну, чтобы отомстить за семью и Гурат-град, – думаю, сейчас даже мой отец не счел бы меня трусом.
Помедлив, он спросил спокойно, переводя взгляд на Микулу Витовича:
– А чему ты учишь своего сына? Беречь свою шкуру? Отсиживаться, пока другие сражаются?
В темных глазах Микулы всколыхнулось негодование. Он уперся ладонью в стол, намереваясь подняться, – отец велел ему остыть.
– Хортим Горбович… – возмутился Люташ Витович.
Но тот только качнул головой.
– Я знаю, что ты умен, – сказал Хортим, – как и знаю, что твой город велик. Сидя на твоем пиру, я даже подумал, что твоя предприимчивость – достойная плата за мир и покой. Можно сказать, что я понимаю тебя, пусть и не принимаю то, как ты действуешь. И я догадываюсь, что ты далеко не трус, хотя хочешь им казаться. Довольно, я не стану говорить с тобой языком долга. Возможно, тебя больше убедит язык выгоды.
Он постучал по столешнице костлявыми пальцами.
– Я попробую объяснить тебе, почему выступить на стороне Хьялмы окажется для Старояра лучшим исходом.
Люташ Витович взглянул иначе, внимательно и насмешливо-алчно, и сложил руки на животе.
– Ну попробуй.
И Хортим объяснял.
Он повторил слова Хьялмы о том, что сражаться с его братьями всегда было непростым делом. Но Хьялма уже одолел их однажды – кто, если не он, сделает это снова? Со Старояром или без, Хьялма достаточно умен, чтобы найти выход, – Люташ Витович просчитается, если подумает другое.
Он говорил о той свободе, которую обретут княжества со смертью Сармата-змея. Ни податей. Ни беспокойства – а взбалмошный сосед рядом всегда внушает страх. Неужели Люташ Витович не нашел бы лучшего применения тому золоту, которым задабривал дракона? И неужели староярский князь сможет поручиться, что благоволение Сармата будет вечным? Простит ли он себе, если дракон, разозленный его нынешней неторопливостью, потребует сокровище пожеланнее – скажем, княжескую дочь?
– А сможешь ли ты поручиться, – произнес Люташ, – что твой наставник не окажется хуже брата? Чего захочет себе могущественное существо, одолевшее самого Сармата-змея?
Хортима покоробило, что Хьялму считали не человеком, а
– Ничего, – ответил он пылко. – Хьялма жаждет мести. Ему не нужны ни богатства, ни слава.
– Чем же он займется, когда отправит братьев в небытие?
– Пойдет на север, – заявил Хортим. – Доживать свой век. Он сам так сказал, и еще никому не приходилось сомневаться в словах Хьялмы – по крайней мере, его обещания стоят дороже обещаний Сармата-змея. Его вернула новость о пробуждении братьев. Хотел бы захватить княжества – воротился бы намного раньше.
Рот Люташа растянулся в мягкую неровную усмешку.
