Лутый проводил в змеиной комнате сутки напролет, даже Рацлава позавидовала бы его упорству. Он перебирал знаки и перерисовывал на ткани кусочки карты, обычной и отзеркаленной, чтобы затем сопоставить с лабиринтом. Но Матерь-гора была немилостива к рабу, и без Кригги Лутый не мог сделать и лишнего шага – ходы все норовили завести его не туда. К тому же все сложнее было сладить с Бранкой: ученица камнереза искала его, когда заканчивала работу. Несколько раз она заставала его в комнате-карте – Лутый, заслышав ее шаги, едва успевал свернуть ткани. Но с его пальцев не сходили угольные следы, а любые оправдания звучали вяло: Бранка догадывалась, что дело нечисто.
– Если девка попробует тебе мешать, клянусь, я сотку песню, которая ее задушит.
Лутый ожидал чего-то подобного. Он восхищался старанием Рацлавы, однако и не думал забывать, что она учинила с его приятелем Скали – и как убила разбойничьего атамана, перерезав тому горло.
– Это ни к чему.
– Твоя девка знает, что ты пытаешься разгадать карту. Она пожалуется камнерезу или натравит на тебя суваров.
– О нет. – Он сделал шумный глоток и отозвался не без тени самодовольства: – Я почти ее убедил.
– Что ты невинная овечка? – хмыкнула. – Не обольщайся. Нужно быть конченой дурой, чтобы поверить в подобную ложь.
– Что я схожу с ума, – исправил Лутый. – Поверь, я стараюсь. Моя речь начинает путаться, взгляд – рассеиваться. Я становлюсь вялым и неразговорчивым, а потом резко начинаю гневаться и плакать. Жалуюсь на судьбу. Бормочу про комнату-карту. Это расстраивает Бранку – готов спорить, скоро она вообще растеряет охоту искать меня…
Задумчиво пожевал губу.
– Да, – уныло протянул Лутый, меняясь в лице, – кажется, она успела ко мне привязаться. Но не настолько, чтобы помочь мне избежать смерти. Жаль…
Лутый вздохнул и перебрался поближе к сундучку, на котором сидела Рацлава. Та, заслышав шорохи, мутно поглядела в его сторону и издала короткий смешок.
– Девка к тебе неравнодушна, а ты убеждаешь ее, что обезумел из-за ее же поступка. – Рацлава приподняла брови. – Это ведь она показала тебе карту… Разве не милосерднее ее задушить?
Лутый отставил кувшин и до боли стиснул пальцы.
– Ты не согласен? Ее накажут, если мы сбежим.
– Пожалуйста, хватит, – простонал Лутый. – Не думай, что я этого не понимаю. Я поступаю гадко. Бранка – заносчивая неумная девица, выросшая среди камня. Но я не хочу расстраивать ее, не хочу подставлять. – Выругался. – И смерти ее не хочу. Знаешь, как я чувствую себя сейчас?
– Как же?
– Будто ломаю игрушку на глазах у ребенка. Может, это – единственная вещь, к которой прикипело неразумное холодное дите. – Лутый покачал головой. – Бранке было бы легче пережить мою кончину. Однажды я бы просто пропал, и все, но сейчас она вынуждена смотреть, как я разыгрываю безумие. А я одаренный лжец, Рацлава, ложь для меня – что оружие для опытного воина!
Драконья жена наклонилась к нему – забренчали серьги из горного хрусталя. По равнодушному лицу мелькнуло нечто, похожее на понимание.
– У тебя нет выбора.
– Нет выбора, – эхом повторил Лутый.
– Цена за лучшую долю не может быть низкой, верно?
Рацлава знала все о высокой цене. Знала, чем приходилось платить за жизнь и за власть над людьми и природой, как непросто было выкраивать могущество. Жадная свирель насыщалась не только ее кровью и болью – о нет. Рацлава отдала своему ремеслу свободу и юность. Она пожертвовала своими друзьями и возлюбленными, которых так и не встретила, предпочтя не жить самой, но наблюдать за жизнью, впитывая отзвуки чужих историй.
– Вот гадство, – выпалил Лутый с досадой. – Я стану или мерзким человеком, или мертвым.
– Ты еще не нашел выход, так что вполне можешь стать мерзким мертвецом. К сожалению, это вероятнее прочего.
С мгновение они молчали. Рацлава поигрывала гроздьями бус на груди, Лутый же пытался почесать натертую кожу под рабским ошейником.
– Вероятнее прочего, – согласился Лутый серьезно. – Значит, уже можно начинать печалиться и ждать смерти?
– Можно, – позволила Рацлава.
А потом они расхохотались. Не столько веселясь, сколько насмехаясь над собственной судьбой. Потому что никто из них не сумел бы сложить руки, безропотно дожидаясь конца – даже если бы осознали, что дело гиблое. Лутый и Рацлава были молоды и упорны, и они оба желали оставить след. Лутый – служа господам и плетя хитрости; Рацлава – плетя песни и не служа никому.
Надежда роднила их больше, чем увечья или месяцы пути. Она давала им силы и помогала не впасть в отчаяние – Лутый думал, что точно бы спятил, если бы не занимался делом и не цеплялся за крохотную возможность вырваться на волю. Как-то Рацлава сказала, что ему приходилось хуже, чем ей и Кригге: драконьих жен приволок в Матерь-гору слепой рок. А Лутый пришел сам, и он знатно просчитался. Он хотел обмануть Сармата-змея и рассказать о нем миру, но что толку, если воротился князь Хьялма и началась война?
Дурак-дурак. Нужно было слушать Оркки Лиса.
– Скажешь Кригге, что мне нужна ее помощь? – спросил Лутый, поднимаясь.
Рацлава ответила, что обязательно.
