Ее пальцы, медленно закрывающие отверстия в свирели, и руки, плавно двигающиеся под мехами, – все словно кричало: «Я не боюсь, и винить меня не в чем». Она лениво стекла с подушек, точно большая домашняя кошка. Поднялась на ноги и тряхнула косами.
– Снова ты, – скрежетнул Ярхо.
Рацлава могла бы сказать то же самое.
Небесные духи, к которым она взывала, никогда не были к ней милосердны. Боги тоже обделили дочь пастуха своим благословением, но в решающий момент она все же взмолилась – даже не зная, кому именно.
«Хоть бы он не знал про этот тайный ход. Хоть бы не знал или не помнил. Зачем ему знать, зачем, зачем – в Матерь-горе столько коридоров, пусть лучше помнит про них,
Неужели за все страдания, за слепоту, за то, что ее продал родной отец, и за то, что черногородский караван вез ее к дракону, ей не полагалась хоть какая-то пригоршня везения? Ярхо-предатель давно подбирался к ней, словно хищник, и стоит ей провиниться еще хоть в чем-то, как ее жизнь оборвется задолго до лета.
– Я слышал мужской голос.
– Это неудивительно, – ответила Рацлава. – Люди слышат в моих песнях разные голоса.
Она чересчур многое себе позволила, и она юлила слишком долго.
Ярхо шагнул к ней.
– Неужели?
«Не заговаривай мне зубы, – услышала Рацлава. – Я вижу тебя насквозь».
Она плохо понимала, что делает, но ее тело скользнуло вперед так же, как за несколько дней до этого – к ученице камнереза. Ее тело приподнялось на цыпочки, потянулось вверх, и – это ощутило глубинное чутье – лицо Рацлавы оказалось так близко к подбородку Ярхо, что она различила бы его дыхание, если б то было.
Сестры, пока еще не вошли в возраст невест, жаловались на нее матери. Говорили, что Рацлава выглядела пугающе и отрешенно – что же, ей никогда не находилось равных в умении держать лицо. Чтобы оно, рыхлое и белое, выглядело равнодушно и по-нездешнему, чтобы в стеклянных рыбьих глазах не отражалось ни единого чувства.
– Если ты мне не веришь, – отозвалась обиженно, как будто задели ее гордость, – я могу тебе сыграть.
И отступила.
Наверное, Ярхо все же не знал про этот тайный ход – к чему ему коридор, который, по словам Лутого, принадлежал слугам? Иначе, Рацлава не сомневалась, ничто бы ее не спасло. Но Ярхо позволил ей выкроить песню, хотя наверняка и не поверил ее словам о многоголосой свирели.
Сначала она сыграла ему о караване. В музыке, вытканной из ее воспоминаний о черногородском походе, хватало мужских голосов – залихватски-звонких, басовитых и шепчущих на последнем издыхании. Свирель Рацлавы пела о дожде, стучащем о крышу повозки, о сказках хитрой рабыни, рассказанных вечерами под стук колес. Она мешала ржание коней и шелест перелеска, мелкое кружево занавеси, закрывающей окно в ее повозке, – она сжимала его пальцами, и на коже оставались крупные дождевые капли. Она брала для песни гром и человеческую ругань, хлюпанье грязи и крик ворона Совьон, кружащего в вышине.
Потом играла о похитивших ее разбойниках. О ловушке, которую ватага Шык-бета устроила для каравана, и о битве, разразившейся в густом лесу. Шершавые пальцы, сжимающие ее подбородок, влага болотной ночи. Постель разбойничьего атамана, на которую ее бросили, и холод, застывший в ее жилах. А потом, резко – тепло чужой крови, залившей ей нательную рубаху. Обжигающий жар безумного, животного счастья.
Ярхо-предатель не прерывал, и Рацлава продолжала. Ее свирель пела и пела, меняла были на легенды, говорила на нескольких языках: княжегорском, тукерском и на старом северном наречии, иногда проскальзывающем в рассказах Совьон. Музыка принимала всевозможные обличия и подражала разным голосам, кружилась вокруг Рацлавы, стелилась по полу и грозно взметалась, точно змея под дудку заклинателя.
Изрезанные пальцы намертво скрючились от боли, и в конце концов свирель выскользнула из их хватки на полузвуке, оттянув кожаный шнурок.
– Прости, – смутилась Рацлава, выныривая из облака своей музыки. – Кажется, я устала.
Ярхо не отвечал и не двигался, так что Рацлава заподозрила, что наскучила ему. Может, он даже покинул чертог, а увлеченная певунья этого не заметила.
– Отдыхай, – наконец-то бросил он, и Рацлава кивнула. Наклонилась, поискала подушки – Ярхо все не уходил, – а когда нащупала, то обессиленно опустилась на них.
– Тебе понравились мои песни?
Пожалуй, в этом было больше лукавства, чем любопытства. Но вопрос колол и без того исколотый язык: как было не спросить?
Ширкнул камень – так Ярхо-предатель повел шеей.
– Я не Сармат, чтобы они мне нравились.
В ответ Рацлава упоенно рассмеялась.
– Муж не слишком меня жалует, – поделилась она, – и даже Кригге, его кроткой второй жене, не хватает терпения, чтобы слушать меня ежечасно. А я люблю, когда меня слушают.
Позже она спрашивала себя, откуда в ней взялась смелость предложить это:
– Если тебе по нраву, приходи, Ярхо-предводитель. У меня много старых песен о битвах, и я знаю довольно историй, свидетелем которых ты мог бы быть. Все лучше, чем ткать музыку в одиночестве.
