Боль выбросила Совьон из видения: она снова закричала, осознав, что ее перенесли на постель в шатре знахарки. Тело скрутило в жгут, а на языке полыхнул жар, и от него забурлило в голове.
– Тише, тише, – баюкала Магожа, как будто и не сама костерила ее несколько мгновений назад. – Несладко тебе, догадываюсь. Но ты уж дотерпи чуть-чуть.
Совьон вздыбилась, выгнулась, и вопль в ней достиг предела, размножился от грудного воя до хрустального писка. Ее ложе окуривали багульником и арсой, а Магожа подносила к ее губам чашу с чем-то теплым, пахнущим кислым молоком и корой ивы, но Совьон вырывалась из ее рук, и слезы катились из ее глаз каплями раскаленной руды.
– Дружинник, помогай.
Латы перехватил ее за плечи, вдавил в постель, и Совьон зарыдала в голос, но вырываться перестала. Ее поили, держали, вытирали ей густую кровь с лица – когда омыли первый глаз, Совьон вывернулась, как угорь, и вновь ухватилась за Латы. На этот раз – за предплечье. Она рывком притянула его к себе.
– Слушай, – произнесла неожиданно трезво и ясно, будто вспомнила важную мысль. Зрачок в ее синей радужине был такой широкий, что Латы мог глядеться в него, как в зеркало.
– Лежи, – ответил дружинник и попытался высвободиться, но Совьон крепче стиснула пальцы.
Она даже приподнялась на локте, хотя этого ей делать точно не стоило. Но прежде чем нахлынула новая волна боли, Совьон ощерилась зубами, измаранными в черных сгустках.
– Жангал ко мне не подпускай, слышишь? – засипела грозно. – Даже если я сама умолять буду, не смей.
Она обессиленно рухнула на постель, выпуская новый крик. Магожа свернула тряпицу и вложила ей в рот, чтобы заглушить звуки.
– Ну и голосистая, – фыркнула она, измазанная в черном и буром. – Весь лагерь на уши поставишь.
Когда знахарка начала обрабатывать месиво на месте раны, Совьон мягко скользнула в небытие.
Она кралась по Висму-Ильнен крупной черной волчицей. Ее лапы упруго отталкивались о коряги и тропы, оттененные ломким кружевом инея. На податливой сырой почве оставались ее следы. Совьон бежала сквозь Чащу Сумрака, и исполинские деревья качались под самым небоскатом, темно-синим, с россыпью звезд. Их кроны клонились друг к другу, задевая позвякивающую литавру луны.
Совьон бежала и слышала, как в колючих кустарниках, унизанных пепельно-голубыми листочками, шептались духи. Эти духи знали ее, а она знала их – Совьон было так спокойно, точно она находилась среди родни. Она могла закрыть бузиновые волчьи глаза, но все равно бы отыскала дорогу. Она помнила каждый поворот, каждое дерево и каждый куст, блестящий снопом лаковых диких ягод. Впервые за последние шестнадцать лет Совьон поняла: она
Совьон увидела, как за елями курился прозрачно-серый дым, сливающийся с серебряными звездами. Лапы легко понесли ее вперед, во тьму. Оказавшись перед еловыми ветвями, Совьон протянула руку, чтобы их раздвинуть, – и с удивлением заметила, что рука у нее человеческая. Она шагнула и в обличии женщины вышла на поляну, освещенную подрагивающим светом луны.
На поляне горел костер. Рядом, на приваленном стволе, сидел путник, поигрывающий тоненькой веточкой – на конце плясал огонек. Совьон разглядела, что мужчина был рыжебород и широкоплеч, в его длинных волосах путались травинки и березовые сережки. Он вскинул лицо и приветливо улыбнулся.
– Здравствуй, – сказал Тойву, а Совьон почувствовала, как сердце ледяно трепыхнулось в груди. Тем не менее она поприветствовала его и опустилась подле.
– Что ты тут делаешь? – спросила укоризненно. – Ты же умер.
– Ты тоже, – заметил он.
Совьон долго изучала его спокойные радушные черты и голубые глаза, в которых отражалось пламя. Вина захлестнула ее с головой и пережала ей дыхание.
– Мне так жаль, – горько произнесла она. – Ты погиб из-за меня.
Совьон протянула руку и дотронулась до его лица, но не почувствовала ни тепла, ни холода, ни жесткости бороды. Тойву наклонил голову, слегка зажимая ее ладонь между щекой и плечом. Молчание было хрупким и драгоценным, как кусочек цветного стекла, и Совьон боялась, что кто-нибудь из них потревожит его и заставит пойти паутиной трещин. Сама она не могла сказать ничего, кроме извинений, но и те уже не имели никакого значения.
Ничего уже не имело значения.
Костер трещал, дым тянулся к небу, а они все сидели и сидели рядом, пока лесная глубина Висму-Ильнен не вытолкнула из себя белесый туман. Перламутровые завитки, шипя, как морская пена, просачивались меж ветвей и стелились по земле, затягивая все, чего только касался взгляд.
– Тебе пора, – сказал Тойву.
Совьон приблизилась лбом почти к самому его лбу, стиснула ладони руками. Затем поднялась и пошла вперед не оборачиваясь, а Тойву тоже поглотил туман.
