Он ушел, конечно, ничего не ответив. А Рацлава растянулась на подушках и, раскинув руки, поздравила себя с тем, что пережила очередной непростой день.
Она не знала, что снег вокруг нее был бур и черен от крови, что к месту побоища слетались падальщики, а воины, пришедшие из лагеря, стаскивали тела для погребального костра. Что Хьялма кружил над павшими, порубленными и втоптанными в землю, точно хищник, почувствовавший след другого хищника, – он был грозен и хмур настолько, что другие боялись попадаться ему на глаза.
Но Совьон слышала звуки. Скрип сапог, шелест ветвей, чужие разговоры. Крик воронов – ее птиц, ее символа.
– …смотрите, – крикнул кто-то, – баба. Шевелится.
– Ба-а, брюхо разрубили, кишки наружу, а все еще…
– Ведьма. – Сплюнули. – Ведьмы долго помирают.
И сама она была бурая и черная. Ее окоченевшие пальцы и ступни иногда подрагивали в грязной снежной каше. Редкое дыхание порхало из смятой груди на губы, покрытые темной коркой.
Однажды, еще во время черногородского похода, Совьон пришла за советом к Моркке Виелмо. Моркка сказала, что она умрет не как воин, – значит, умрет как вёльха. Мироздание было немилосердно настолько, что даже поскупилось ей на быструю смерть. Совьон понимала: она не погибла в бою для того, чтобы разделить участь Кейриик Хайре. Сила, которую она не передала преемнице, выскоблит ее изнутри – раскрошит кости, выгрызет мышцы, разъест желудок и сердце, сдавит мозг.
Она приоткрыла ресницы, когда боль, раздирающая живот и плавящая позвоночник, стала привычна. Но глаза залило: Совьон увидела только кусочек нечеткого, расплывчатого голубого неба, утонувшего в кровавой смоле. Она попыталась закричать, но из горла не вырвалось ни всхлипа. Захотела дернуться, чтобы пережать в себе последнюю жилку жизни, но тело не поддалось.
– Тише, – шепнул кто-то, опускаясь рядом. – Тише, скоро все закончится.
Она узнала Латы, но не зрением. Слухом или чутьем – и тогда ее непослушная рука взлетела и вцепилась в его запястье мертвой хваткой. Ногти вонзились в кожу, пальцы оплели замком.
– Добей, – прохрипела надсадно. – Пожалуйста.
Из ее рта толкнулся сгусток угольной крови.
Латы должен был понимать: с Совьон происходило дурное. Она лежала, раскроенная едва ли не напополам, и продолжала жить лишь для того, чтобы мучительнее умереть. Она расслышала, как Латы потянулся к ткани, как заскрипел кожаный пояс и хрустнула ткань рубахи, но…
– Оставь ее, – свистнули издалека, – не дури, парень! Убьешь ведьму, так еще неизвестно чем аукнется.
– Не губи себя, – посулили другим голосом. – Не отмоешься потом.
Совьон вскинула подбородок, выгнула шею и пронзительно закричала. Птицы взмыли с облюбованных тел – на светлом пятне перед ее глазами заплясали тени.
– Мы не можем просто оставить ее здесь, – сказал Латы, смешавшись. – Не бросим же в лесу.
Когда он подхватывал ее на руки, Совьон потеряла сознание во второй раз. Ей привиделись Висму-Ильнен и костры сине-лилового пламени до неба: их языки лизали серебряные звезды. Совьон различила саму себя, босую, в белой нательной рубахе. Она танцевала в облаке распущенных волос, и рядом с ней на поляну в Чаще Сумрака садились вороны. Вороны бились о траву, обращаясь долговязыми человекоподобными духами, и они принимались плясать вместе с ней.
– Зачем ты принес ко мне мертвечину? – ворчала Магожа на границе разума Совьон. – Ты что, ослеп, дружочек? Что я буду с ней делать, лечить никак?
Духи, бросаясь в пламя, сжимались и обрастали перьями, вновь принимая обличия птиц. Они кружили над огнем, но тот их не обжигал, лишь поглаживал. Вороны слетались к Совьон, садились ей на руки и бедра, собирались у живота и спины, укрывая живым покрывалом из перьев…
– Мой шатер для живых, – продолжала знахарка. – Мне в нее что, нутро сызнова запихивать?
– Сделай так, чтобы ей не было больно. – Голос Латы вспугнул воронов в видении Совьон – те улетели, кто к звездам, кто в костры, и огонь гневливо взметнулся, громоподобно зашипел, раздуваясь от края до края, а потом погас. И Совьон осталась одна, у пепелища.
Больше не было ни Висму-Ильнен, ни серебряной лиловой ночи. Совьон увидела вдалеке горы, озаренные розово-алым рассветным венцом. Переступая босыми ногами по золе и тлеющим уголькам, она шла вдоль павших воинов и разорванных стягов. Откинув волосы с лица, увидела перевернутые, выпотрошенные повозки черногородского каравана.
Потерявшей сознание, Совьон почти не было плохо, но стало так страшно, что слезы потекли по щекам. Рядом с одной из повозок она увидела слепую драконью невесту, уложенную на возвышение из хвороста, устланного голубым покрывалом. Голову Рацлавы оплетал венок из снежноягодника и можжевельника, круглое синюшно-белое лицо выглядело пустым и скорбным. Совьон почувствовала укол вины.
«Главное, – ужалило, – не встретить здесь Тойву».
– …вот так, – приговаривала Магожа, – вот так, еще чуть-чуть, славно…
