– Будто ты не знаешь. Кто из нас жил с ней бок о бок, словно дочь с матерью, я или ты? Кейриик Хайре захотела бы спасти тебя, Совайо Йоре. Несмотря ни на что.
Лучше бы она этого не говорила. Сердце Совьон болезненно и туго сжалось.
– Я не вёльха-прядильщица, – продолжала Моркка, – и я вижу грядущее далеко не так хорошо, как они. Но я – лампада, которой под силу разогнать мрак неизвестного и осветить перепутье.
Совьон знала: судьба – это не одна нить в руках богинь-прях. Это бесчисленные сплетения нитей и сотни дорог. Ступишь на одну тропу – и должен будешь пройти до конца, если не появится возможность свернуть на другую.
– Пророчества вёльх-прядильщиц не оставляют выбора, – рассказывала ведьма. – Колдуньи, подобные им, видят судьбу насквозь и предугадывают каждое решение человека. Мои же предсказания бывают разными. Иногда я вижу то, что можно изменить… если вовремя захотеть.
Она медленно наклонилась к Совьон, и застывший огонь отразил глубину ее светло-зеленых глаз: в них млели золотые искры и переливались крапинки алого. Точно в густом лесу на мяте и медовой траве остывали капли крови.
– Я ненавижу тебя, Совайо Йоре, – призналась она. – За то, что ты ушла из дома моей сестры. За то, что посчитала нашу долю слишком тяжелой и темной, а Кейриик Хайре пострадала из-за твоего себялюбия и жажды свободы. Я призываю в свидетели все, что дает мне мощь: ни одного смертного я не презираю так же сильно, как тебя, Совайо Йоре. – Вёльха выпрямилась. – Но это ничего не значит, ибо Кейриик Хайре тебя любила. И Кейриик Хайре хотела, чтобы ты жила.
Моркка сжала губы и отвернулась.
– Пусть смерть сразит тебя на следующем перепутье. На следующей тропе, которую ты выберешь, когда я буду так далеко, что ничем не смогу помочь.
Совьон стиснула зубы и сделала нечеловеческое усилие, чтобы приподняться на локтях.
– Моркка Виелмо…
– Замолчи. – Вёльха покачала головой и положила ладонь ей на лоб, вдавливая в ложе. – Разве что пообещай мне одну вещь. Еще хотя бы раз ты вернешься в Висму-Ильнен, чтобы проводить дух моей сестры так, как положено.
Совьон чувствовала страшную силу, давившую на ее череп хрупкой рукой ведьмы.
– Обещаю, – выдохнула она. – Если доживу до конца этой войны.
– Уж постарайся, – проворчала Моркка. – Твое лечение не будет ни приятным, ни легким. Твоя плоть будет срастаться под моими наговорами, твое нутро укрепится, потому что я так скажу, а пластины позвоночника встанут на место. Но едва ли тебе понравится это время. Ты ведь привыкла, что тело проворно и послушно, а, Совайо Йоре?
– Привыкла, – шепнула, чувствуя, как наворачиваются слезы. – Спасибо.
– Я отважу от тебя гибель, – Моркка Виелмо откинула с Совьон покрывала и приподнялась с сундучка, – а дальше ты уж сама разбирайся.
Вёльха достала из-за пояса костяной кинжал и, бормоча слова на старом северном языке, который помнили разве что горы да драконий князь, наискось рассекла себе правую ладонь. Она разжала кровоточащий кулак над животом Совьон, прикоснулась… Совьон ощутила тепло кипящей ведьминской крови, внутри защекотала невесомая счастливая надежда.
Затем, надавив острием на подушечку пальца, Моркка начертила узоры на лице Совьон: полосы и знаки – на лбу и по скулам, вдоль спинки носа, а две мягкие багровые точки – на веках. Совьон с удивлением отметила, что кровь ведьмы пахла не железом, а лесом после дождя, хвоей и соком из налившихся ягод, шерстью лисиц и сурков, диким медом и болотными цветами.
– Ах, Совайо Йоре, – вздохнула Моркка Виелмо, потрепав ее по щеке. – Какая бы из тебя вышла славная вёльха. И какой никудышный получился человек.
Совьон, может, и рада была бы поспорить, но да что тут скажешь?..
Это была бесснежная и почти безлунная ночь: бледный лик лишь краешком выглядывал из-за черных облаков. Жангал, закутавшись в самые теплые из покрывал, перебегала мелкими шажками, все дальше и дальше отходя от шатра, где жил Дагрим. Рабыня надеялась, что уснувший хозяин не хватится ее до самого утра и она успеет сделать все, что задумала.
Она пробиралась вдоль лагеря, сторонясь освещенной кострами земли – так хотела, чтобы никто ее не заметил. Однажды Жангал чуть не попалась на глаза дозорным, совершавшим обход, и чудом успела скользнуть в тень меж шатрами. Она не ждала добра ни от одного из мужчин, обитавших здесь, а особенно боялась встретить Латы, зеленоглазого красавца-дружинника. Тот уже не раз прогонял Жангал от постели женщины, которую она звала Жамьян-даг. Это он настоял, чтобы Магожа перестала давать рабыне кров, – вот Дагрим и уволок ее к себе.
Жангал потребовалось время, чтобы выяснить, что к чему.
«Это ненадолго, – ворчала знахарка. Она называла Жангал дурехой и растяпой, но помогала ей как можно дольше не встречаться с Дагримом. – Ведьма помрет, и вернешься обратно. Будешь снова выводить меня из себя, криворукая ты баламошка».
Жангал, плача, пыталась расспросить, почему княжий дружинник гонит ее от Жамьян-даг.
