Змеиный крест полностью

Келлан ушел от встречной волны с большим трудом, чем рассчитывал. Он продолжал прощупывать лес, ища кукловода, но нигде не было ни искры мысли, и даже Келлфера ощутить не получалось. Потеряв драгоценное время, Келлан метнулся туда, где сжимавшееся кольцо было уже — всего четверо мужчин. Мгновение он помедлил, глядя на бесстрастные лица уже мертвых радчан, на их скованные ошейниками шеи, — и рубанул простым и смертоносным воздушным лезвием, используя свое единственное серьезное преимущество: марионетки не слышали мысленных заговоров и не могли подготовиться к ним, а прозрачность воздуха не давала им понять в полной мере, от чего защищаться. Трое из четырех рухнули на землю, хватаясь за кровавое месиво шей. Над ними, хрипевшими и истекавшими кровью, Келлан промчался молнией, уже понимая, что шансов на победу у него нет: пока он прорывался, несколько воинов успели ударить ему вслед, и теперь где-то под ребрами расцветало болью обездвиживающее заклятие, а остальные продолжали бить.

Если бы он не смог стать на миг невидимым и резко уйти от ударов, был бы уже мертв.

Келлан выдрал из себя заклятие — с кровью и плотью, с куском ауры — и швырнул к копытам задохнувшейся Роканы. Тем он обнаружил себя, и воины двинулись к нему, готовя спинель. Еще один парализующий заговор, который Келлан успел отбить, еще один, прошедший вскользь и опаливший бесчувствием плечо, еще один — в ноги, и еще — в грудь, прямо туда, где задохнулось в ужасающем холоде сердце. Келлан упал спиной к большому валуну, продолжая плести над собой защитное полотно, и это полотно поглотило еще несколько атак.

Кто-то швырнул на него спинелевую цепь, с легкостью прошедшую сквозь щит, но прикосновения проклятого металла Келлан даже не ощутил. Стоило спинели коснуться его кожи — и заговор остался лишь мыслью, и мысль эта мерцала, как мираж на воде. Расплывались пустые лица с остекленевшими глазами, расплывался широкий металлический ошейник с большим синим камнем, расплывались ветви сосен на фоне голубого неба… Келлан последний раз сдавленно вздохнул, пытаясь отодвинуться…

И вдруг люди пропали. Нет, не пропали — оказались прижаты к земле с такой силой, что пни раскроили им торсы и головы, что корни прорезали их тела подобно лезвиям. Сильнейший, невозможный заговор смял людей, как бумажные фигурки, вбивая в почву, взрывая с отвратительным всхлипом. Щиты, столкнувшиеся с плетением, медленно просели, истончаясь, и наконец разом пали. И спинелевые цепи не защитили от неизвестного заклятия: каждый дюйм тел, не прикрытых металлом, был сдавлен чудовищным, непреодолимым прессом.

Никогда Келлан не видел подобного. Сколько же нужно было силы? Такое мог бы сделать Син или Роберт, но…

Он сидел среди пропитанной кровью и плотью земли, невредимый, обездвиженный, и остолбенело наблюдал, как Келлфер спешно подходит к нему. Лицо отца было серым от волнения. Когда он сбросил цепь как ядовитую змею, Келлан ощутил страх — и какое-то смутное отчаяние непонятной причины, которое тут же потонуло в радости, что он, Келлан, почти в порядке.

— Ты ранен, поэтому я усыплю тебя, — дрогнувшим, но все равно таким спокойным голосом сказал отец, наклоняясь. — Все будет хорошо. Не волнуйся.

Солнце медленно выбиралось из-за чистого горизонта. Седло Лучика, по привычке шагавшего след в след за Бурей, тихо скрипело, еще больше погружая в дрему и так сонную Алану. Ее убаюкивали и тепло зачарованной Гвианой одежды, и мерный шаг лошади, и тихие разговоры герцогов с их слугами, и весь этот только начавший пробуждаться, полный утренней изморози пустынный мир. Иногда, чувствуя, как немного теряет равновесие, Алана вздрагивала и словно толчком пробуждалась с колотящимся сердцем, но быстро понимала, что это скорее сонная иллюзия, чем реальная перспектива упасть со спокойного Лучика, на удивление прекратившего чудить.

«Зачем вы мне это показали?»

«Чтобы дать тебе понять, что мне не нужна и никогда не была нужна твоя кровь, — у меня есть кровь белых герцогов, как видишь, и все свойства ходящих по мирам текут и в ней. И не нужен был и не нужен сейчас твой статус белой герцогини. Если бы я хотел претендовать на присоединение Белых земель к Черным, император вынужден был бы согласиться. Учитывая, что я старше тебя, вопроса о первоочередности наследования и не возникло бы. Хоть мы и не родственники, на одном этом основании я мог оспорить еще право твоего деда, но не стал».