– Разбежались.
– А твои родители?
– Мама успела уехать в Эдорту. Отец уже почил.
Валь потёрла плечи и пробормотала:
– Сочувствую, друг. Ты успел… отдать последние почести?
– Да только недавно закопал, – суховато сказал Рудольф. – На заднем дворе. Он умер уже тогда, в Долгую Ночь, и ещё неделю пролежал, прикрывая матрасом ружья. Так что, когда нас пришли шерстить, я просто сказал, что там заразнобольной, и они туда не полезли. Свою роль это сыграло, но теперь эта вонь… её никуда не деть.
Отвращение и одновременно жуть охватили Вальпургу.
– Мы бы похоронили бесплатно, глупый, – выдохнула она. – Не жить же с… телом собственного отца в одном доме!
– Да, но вы испортили бы мне конспирацию. Не хотелось бы, чтобы Валенсо узнал, какие ещё у меня есть от него тайны. Не думай об этом. Отец не обиделся, я знаю.
Огонь затрещал громко, как хворост под ногами. Искры вспыхнули и разлетелись в разные стороны, и Рудольф выпрямился. И снова посмотрел на Валь. Золотце перестала облизывать его лицо и тоже повернулась к ней своим длинным носом. В пляске алеющего пламени баронет – вернее, уже барон – снова внушал странный страх, нежелание оставаться с ним наедине.
Но Вальпурге надоело слушать свои страхи. И тем более у неё свербел зуб. Поэтому она не посторонилась, однако и не смогла заставить себя коснуться его плеча. Будто бы при самой мысли о сближении с ним все волосы вставали дыбом.
– У меня есть отличный чай, – негромко предложил Рудольф. – Выдержанный, пятилетний. А есть ещё семилетний, но там буквально полбутылки.
– Мы только вчера пили…
– И только сегодня тоже выпьем. Если я завтра умру, сегодняшнее воздержание станет моим самым ярким сожалением о жизни.
Оставалось лишь согласиться лёгким кивком головы. Валь аккуратно опустилась на край софы, поближе к теплу, и взглядом проводила баронета до лестницы в погреб. И почему он такой отважный, такой сочувствующий, такой героический, но вблизи внушает желание отодвинуться подальше? Реально ли это чувство или лишь навеяно впечатлением из детства, когда он казался таким из-за своей холодности? Теперь-то они взрослые люди.
Он вернулся и сделал то, что в последнее время делал так часто: разлил по стаканам «Старого Брендамского». Марка стала слишком известной, чтобы сохранять качество, но джентльмены вроде Рудольфа умели выбрать среди них выдержанные бордери – изготовленные на самом тёплом побережье острова, куда чаще всего заглядывало солнце.
– За жизнь? – предложила Валь с вымученной улыбкой.
– За Змеиный Зуб, – поправил Рудольф. Они оба подняли стаканы выше, сопровождая тост, и осушили их. Приятный жар задурманил разум. Это то, что требовалось. Вот только десна стала саднить сильнее, и Валь поморщилась, потёрла щёку.
– Как невовремя донимает зуб, – пожаловалась она. – Сейчас ведь и не обратишься ни к кому.
– А что у тебя с ним?
– Я сама не пойму. Вроде как болит самый задний, но он не чернеет, и…
– Покажешь?
Валь укоризненно посмотрела на него, но Рудольф ответил ей выражением полнейшей невозмутимости:
– Валь, брось. Ну к кому ты ещё теперь с этим пойдёшь? А я, как-никак, хоть чем попробую помочь.
– Ладно, – вздохнула она и позволила ему приставить к её нижним зубам маленькое косметическое зеркало. Он всмотрелся в отражение, а потом быстро вынес вердикт:
– Да это же зуб мудрости, как пить дать.
– Что ещё за зуб мудрости? – возмутилась Валь. – Мне уже не шесть лет, чтобы у меня ещё что-то росло.
– Да как же ты не знаешь; нет, зубы мудрости как раз к твоим годам и начинают появляться. Это неприятно, я согласен. Так что давай-ка я тебе принесу сребролунки. Отличная трава, отец только ею и спасался, пока терзала его болезнь, – он, так и не присев, пошёл скрипеть ступенями на второй этаж. А Валь украдкой подлила себе ещё немного коньяку.
Интересно, значит ли это, что она теперь будет «мудрее».
Рудольф вернулся с пучком серо-синей травы. Сребролунка даже в высушенном виде всегда казалась влажной, пропитанной росой. Её узорные листочки с одной стороны серебрились пухом, а с изнанки синели гладкими прожилками. Но что было самым знакомым, так это её запах. Свежий, практически мятный, он напоминал дух морозного дня.
И того курева, которым себе набивал трубку Демон.
– Пожуй той стороной, с которой болит, и не пей пока, – велел Рудольф и передал ей связку. Валь вытащила несколько мягких стебельков и послушно сделала, как он сказал. Тут же приятный холодок ослабил боль, а горьковатый сок завязал язык.
– Такую теперь уже нынче нигде не достать, наверное, – невнятно пробормотала она. – Вся в госпиталях, небось.
– Да, но, к счастью, её уже лет пять как научились выращивать в аптекарских огородах, что в пригороде. И Умбра, и Уизмары, и даже крестьяне.
