Они примолкли оба. Протяжно вздохнула унявшая свой восторг маленькая колли. За окном отдалённо шумел центр старого города. Бледный свет пронизывал пыльную гостиную. Жар камина и жар алкоголя вскоре растопили их сердца. Боль прекратилась, они выпили вновь и принялись говорить. Валь сперва изливала душу, рассказывая о том, сколько ей приходится городить ерунды для графа, а главное – сколько ерунды для этого потребовалось прочесть. Потом она гневалась на высокомерие змеиного общества, затем – на саму себя за несдержанность. После распереживалась о том, как же малютка Сепхинор вдали от дома, и затем вновь вернулась к Глену. Рудольф долго слушал её всхлипы с мрачным безразличием, а затем прервал её:
– Он не заслуживает такого траура, Валь.
– Почему ты так говоришь? – хныкая в своё запястье, возмутилась она. – Ты же выше этого, Рудольф! Зачем тебе… зачем тебе… ну зачем сейчас пытаться стать лучше него?
– Я лишь хочу справедливости.
– И чем он был так плох? Тем, что он тогда сказанул в Амаранте? Я даже не знаю, что это было!
– И не узнаешь. О мёртвых или хорошо, или не нужно вспоминать вовсе. Он, да и не только он… Весь Змеиный Зуб – это совсем не то, что ты себе представляешь.
Валь перестала рыдать и с недоумением покосилась на собеседника. Тот, уже расположившийся в кресле, сумел расслабиться выпивкой. И в глазах его наконец появилось хоть что-то: это была печаль.
– Что ты хочешь сказать? – недоуменно осведомилась Валь.
Он чуть склонил голову и стал смотреть исподлобья. И мрачно растолковал:
– Понимаешь, ты, твоя семья… вы действительно будто не от мира сего. Все законы предков, все догматы чести, все принципы верности острову; вы, начиная с лорда Вальтера и заканчивая тобой и твоим сыном, храните их не на словах, а на деле. Так тихо, скрытно, будто боясь этим гордиться. Вы воистину живёте, как те люди, которых воспевают рендриты. И самое дивное ваше качество – это видеть во всех таких же, как вы сами. Во всех гнусных, вероломных, безумных в жестокости и жадных до крови и похоти графах, виконтах и баронах. Сейчас мы все объединены ненавистью к врагу, это правда. Но на деле круг высокородных змей ничем не лучше любых других титулованных богатеев с большой земли, о преступлениях которых поют заунывные песни крестьяне. Здесь будто развлекаются, распиная вдов за недостаточно чёрный цвет платья, или юнцов – за слишком короткий рукав; а на деле то, что не публично, поражает воображение. В плохом смысле. Моя семья, знающая многие подробности личной жизни аристократов не по слухам, а по записям в уголовных сборниках, уже давно не питает иллюзий. Мы стоим за Змеиный Зуб. Мы будем рады умереть, сражаясь за него. Но не за этих людей, что составляют высшее общество. В каждой семье есть свой секрет, один или сотня, и, узнай ты хотя бы десятую, ты бы никогда больше не слушала мнение старух о твоей репутации. Они лишь притягивают тебя к себе, будто боясь, что ты действительно непорочна и невинна, будто ты действительно существуешь. Для них это худший страх, ибо тогда, выходит, они не смогут оправдаться перед Рендром тем, что все так делают.
Странное чувство шевельнулось в груди Вальпурги. Барон озвучивал те сомнения, что иногда нет-нет да и приходили ей на ум. Но она не могла до конца с ними согласиться.
– В чём-то ты, может, и прав, – признала она осторожно. – Но это не может касаться абсолютно всех и каждого. Плохие люди, наверное, есть в любых династиях. Но, пока все придерживаются определённых постулатов, это по крайней мере должно… нет, это взаправду отличает нас от разнузданных людей с большой земли. Иначе Рендр давно бы оставил нас. Грешны так или иначе мы все, и я – не меньше, чем многие.
– Чем же грешна ты, душа моя? – иронично полюбопытствовал Рудольф.
– Я… – Валь крепче сжала стакан тонкими пальцами. – Я только тебе могу теперь сказать. Я не была честна с Гленом. В глубине души я всегда любила… – она задержалась, боясь увидеть надежду в его глазах. Но нет, он оставался невозмутим. – …другого мужчину. Короля.
Он вздохнул и как-то умильно улыбнулся.
– И когда я с ним виделась недавно, буквально перед Долгой Ночью, мы обнимались. И я в тот момент пришла в ужас от того, что испытываю от этого такую радость при живом-то муже, которого сама выбрала! Разве неверность может быть у настоящей леди даже в уме, даже в таком виде?
– Удивительное, удивительное создание, – проурчал Рудольф весело и выпил ещё. Валь хотела было разобидеться, но всё же в душе у неё отлегло. Хорошо, что барон не считает её бесчестной женщиной.
– Ты хочешь сказать, я имела на это право?
– Всего лишь хочу, чтобы ты знала, что ты самая непогрешимая леди в этом городе. Я могу тебе в этом поклясться в той степени уверенности, в какой только может пребывать наблюдающий за брендамской преступностью человек. За тебя, Валь.
Он поднял стакан вновь, а она неуверенно кивнула в ответ и поддержала его тоже.
Вскоре обе бутылки кончились, и Валь сперва даже испугалась, осознав, сколько они умудрились выпить. Но Рудольф не смутился ничуть, он предложил купить ещё немного в лавке.
