– Мисс Эйра, – шепнула она и провела рукой по её запястью. Та тут же открыла глаза. Она всегда просыпалась так, будто бы от горна гарнизонной тревоги, и лихорадочный испуг был первой эмоцией, что отражалась на её лице. Только мгновение спустя узнавание приходило к ней, и она начинала глядеть спокойно, даже как-то обречённо.
– Вальпурга, – едва заметно улыбнулась она в ответ.
– Как ты себя чувствуешь?
– Так, словно у меня пчелиный улей надет на ногу и на голову тоже. А ты?
Эпонея хмыкнула. Чем-то Валь и папа были похожи – наверное, своей любовью превращать любое бедствие в мрачную шутку.
– У меня всё отлично, я пришла проведать тебя и дядю.
– И как дядя?
– Ожидает своего смертного часа. Впрочем, наверное, его казнью будут шантажировать короля или там королеву, кто знает, – пожала плечами Эпонея так, будто её это не касалось. – Поэтому он может прожить ещё не одну неделю. Но он просил за себя не волноваться.
– И правильно. Тебе будет неуместно ещё и за него переживать, – согласилась Валь. Она почесала заспанные глаза и покосилась туда, где лежала та самая оленья шкура. Ничего там не увидев, она спросила тихонько:
– Вы продолжаете работать на кладбище?
– Конечно.
– Похороните Рудольфа. Пожалуйста. Не дай Герману плюнуть ему на могилу. Хоть я и не верю, что Герман настолько козёл, насколько бодается.
«Это человек, которого она любила», – печально подумала Эпонея. – «Кажется, теперь ей совсем одиноко».
– Я позабочусь обо всём, – пообещала она. – Когда тебе можно будет вставать?
– Мне и не запрещают, но, если я хочу пережить этот укус, мне предстоит ещё несколько дней постельного режима. Мистер Эрмигун оказался очень заботливым доктором. А граф не стал изгонять меня за мои шалости с цветной пудрой. Мне только понадобится запас тканей, что лежит в башне – хоть займу руки, пока лежу, сошью себе что-нибудь. И шляпа с вуалью мне теперь нужна, – добавила она, имея в виду, что из предателей в морской страже кто-то сможет обратить внимание на знакомое лицо. Хорошо, что это решалось. – Словом, всё бы хорошо, но меня кое-что беспокоит.
Эпонея склонилась к ней ближе и увидела, что рыжий подмастерье тоже навострил уши. Однако Валь не обращала на него внимания.
– Башня сможет быть нашей только пока мы за неё платим, – прошептала она. – Они будут пытаться выживать нас оттуда. И четыре тысячи они должны получить. Я договорилась с леди Финой Луаз, что она заплатит их за нас. Но взамен она хочет попасть на Вечер Ехидны, он будет двадцатого числа. Ты сможешь провести её туда, её надо будет под кого-то загримировать, поскольку дворяне её у себя боле не жалуют. Однако она восхотела танцевать там с одним из… эльсов. Я понятия не имею, кого можно пригласить так, чтобы его и пустили, и одновременно не сочли врагом и тебя после этого.
– Ты говоришь, что понятия не имеешь, но на деле – прозрачно намекаешь, – улыбнулась Эпонея. У неё отлегло от сердца; ей-то казалось, что Валь никогда ей ничего не доверит. – Я сделаю всё в лучшем виде.
Естественно, они обе говорили про сэра Лукаса Эленгейра, самого благородного рыцаря во всех королевствах от Астегара до Цсолтиги.
На похороны Рудольфа пришло больше людей, чем можно было ожидать. Бледный, будто иссушённый, он стал выглядеть ещё более строго, чем при жизни. Правая его рука была положена на сердце, левая лежала вдоль тела. Одетый в простенький чёрный сюртук, глава следственной службы будто бы прилёг отдохнуть. Таким его знали сэр Фиор Малини, сэр Джоск Ти-Малини и другие работники следственной службы, леди Кея Окромор, лорд Барнабас Хернсьюг и старшая чета Одо. Многочисленные слуги провожающих разделяли их печаль. Даже Герман казался не слишком-то радостным. Эпонея видела, что старый виконт чахнет день ото дня. Он стал всё меньше ходить, и его ноги отказывали ему. Поэтому даже теперь он сидел, тогда как все остальные стояли вокруг открытого гроба.
Пришедший из города жрец Схолия, Освальд, старательно читал над ним заупокойные молитвы. А потом, когда крышку закрыли и перенесли гроб на кладбище, Рудольф обрёл вечный покой рядом с поросшими сорняками могилами своих дедов. Так уж вышло, что его семья – сестра и мать – после начала войны оказались в Эдорте. И ни одного прямого родича не было рядом, чтобы проводить его. Только леди Кея, что принадлежала к Окроморам, младшей ветке Кроморов, имела право первой кинуть горсть земли ему вслед. Она сделала это, обессилевшая от слёз, истомлённая болью жизни.
Лорд Барнабас Хернсьюг взялся закапывать могилу снегом и мёрзлой землёй. И в повисшей тишине леди Нур Одо пробормотала:
– Не будет бедному грешнику покоя. Рядом с ним нет отца.
Никто не отозвался ей, потому что тайна пропажи тела лорда Роберта Кромора оставалась неразгаданной. И только схолит, худосочный старик с громадным носом-клювом, вступил в беседу:
– Почему же вы так считаете, милая леди? – мягко спросил он.
– Он не позаботился о последнем пристанище своего отца, – угрюмо ответила ему леди Одо. – Уйти в посмертие с таким грехом – незавидная судьба.
