– Я уже вызвал их посла к нам сюда и заплачу им больше, чем стоит их оборонительный договор с Адальгом; можно рассчитывать, что не далее чем через две недели мы преодолеем трудности на море и перейдём к экспансии острова, – усмехнулся Экспиравит. – Не в последнюю очередь благодаря тому, сколько средств у меня высвободилось, когда я вывел их оттуда.
Валенсо скривил губы.
– Да, друг мой, – назидательно сообщил ему граф, – если бы у меня было быстрое сообщение с моей казной в Юммире, я бы для решений по капиталу не пользовался гадалками.
– Я не могу позволить почте проходить мимо цензуры, – отрезал Валенсо. – Я бы им и их Вечер Ехидны запретил к чёрту; они ведь будут там опять заговоры плести, а не мёртвых поминать.
– Оставь им это право, – поморщился Экспиравит и потёр подбородок своим фамильным перстнем. – Клод недавно рассказал мне, что у них аристократы иногда беднее купцов. А это следствие ещё более любопытных жизненных укладов.
Он задержался и окинул глазами присутствующих. Нет, похоже, им правда интересно. Тогда он продолжил:
– Дело в том, что у них существует церковная десятина в таком же виде, в каком и у нас. Большая десятина – с зерна и алкоголя, малая десятина – с огородов и технических культур, десятина крови – со скота. При этом церковь как таковая вообще не присутствует. У них есть капища рядом с кладбищами, есть ритуалы, но всё священство бродячее. И оно берёт плату за похороны, венчание, имянаречение. То есть, вы понимаете, куда отправляется эта десятина.
– До сих пор смеюсь, – хмыкнул канцлер Клод. – Ай да Беласк, ай да жулик.
– Нет, это ещё не всё, – покачал головой Экспиравит. – Здесь так же, как и в графствах Шассы, не установлен порог оброка, который берёт землевладелец со своих крестьян (он может превышать все мыслимые нормы), но есть немаленький подушный налог в размере сорок иров с человека, есть налог с продаж… В итоге за чертой бедности большая часть населения, которая не имеет своего жилья и работает на более-менее независимых змеиных дворян, выплачивая непомерные долги. Легенда о том, что покидать остров запрещено, позволяет аристократии затягивать на них удавку до бесконечности. Все гигантские потоки денег уходят высшему кругу аристократов и самому Беласку. Ему хватило ума не хранить все яйца в одной корзине: треть его казны в банках Шассы, треть – в банках Ририи, и только треть – тут. Благодаря его дружбе с ририйцами они до нашего прихода практически владели местным рынком. И теперь всё изменится для полутора миллионов местных жителей. Они жили в глухомани, в которой до них никому не было дела… но теперь о них позаботится тот, кому они нужны живыми, здоровыми и многочисленными, – пророкотал он из глубин своей грудной клетки. – Они хотели быть независимыми, непохожими на большую землю. Так они будут. И почтут за честь служить Детям Ночи, как почитают простолюдины Цсолтиги.
– Это значит, что мы тут задержимся, – обрадовался сэр Лукас и почесал свой кудрявый затылок. – Может, это и правда хорошая идея. Змей тут многовато, но зато солнца нет. Ты, братец, прямо ожил.
Экспиравит задумчиво склонил голову к плечу.
– Помимо облачности, мне нравится их мода, – подтвердил он. – Они носят высокие воротники. Которые закрывают шею целиком.
Не все поняли, что он имеет в виду, но те, кто догадались, от души расхохотались. А он сам удовлетворённо кивнул и вернулся к подсчёту предполагаемых налоговых поступлений, которые тут же разводил по расходам. Что-то беспрестанно щекотало его левое веко; в какой-то момент он разъярился, не понимая, откуда могла попасть соринка. Но ему помог Лукас: он снял с его платка длинную светлую шерстину.
– Это Золотце, – вполголоса, чтобы не мешать генералам говорить дальше, признал Экспиравит. – Как только Эйра встала на ноги, она притащила в башню щенка.
– Ты что, спишь с ним? – хмыкнул Лукас.
– Напротив: он спит со мной. Ночью, когда спит она, Золотце дрыхнет у неё. А днём, когда сплю я, дрыхнет со мной. Я вообще не понимаю, бодрствует ли эта собака когда-нибудь.
Вечер Ехидны начался с заходом солнца в особняке Хернсьюгов. Этот богатый, обособленный дом с собственным садом за высоким забором показался Эпонее как раз таким, в каком она и должна была бы жить в роли местной баронессы. Сами Хернсьюги, за исключением лорда Барнабаса и сэра Зонена, были в Эдорте. Но их двоих и их лакея, Бена, было достаточно, чтобы принять решение устроить бал в просторной танцевальной зале особняка. Конечно, половина помещений была занята солдатами графа, но это давало врагу ложное ощущение контроля за ситуацией.
При входе Эпонея шагнула вперёд и обезоруживающе заулыбалась Бену.
