– Наш дурачок Лукас прикипел к местной барышне и, очевидно, остался у неё на ночь. Нет нужды вязать всех в особняке, – убеждал Кристор. Валенсо и так уже всё понял, но ходил туда-обратно по его жилищу сердитый. После целого дня беготни ещё и за Лукаса думать было утомительно. Один и тот же лист папоротника постоянно задевал его ногу.
– Если бы у нас была такая же хорошая система сообщения, как у Сопротивления, он бы… он бы и то ею не воспользовался, чтобы дать нам знать, что его можно не искать сегодня, – буркнул Валенсо и остановился у окна. Оно выходило в замковый сад. Единственный зажжённый фонарь тускло мерцал в снежной дымке. Очертания змеиного истукана были обрисованы белым отсветом.
– Он всегда был таким, – заверил Кристор и вернулся к измельчению листьев сребролунки. На эти слова Валенсо обернулся с любопытством, и Кристор припомнил:
– Мы тебе обещали рассказать про Юммир, и всё никак, да?
– Я в общих чертах и так понял, – пожал плечами Валенсо. – Экспир описал то, что было. Но это немного не то.
– А что тебя интересует?
– Хоть какие-то эмоции, – Валенсо отдалился от окна и сел на край кушетки. Его серый взгляд впервые напомнил взгляд самого Лукаса: он был таким любознательным, как юноша, при котором речь зашла о пестиках и тычинках. – Как ты вообще оказался у Эльсингов в тот тёмный час, и как вы изобрели панацею. С точки зрения человека. А не…
– А-а, Экспир это всё помнит на свой манер, – с усмешкой согласился Кристор. – Что ж, я тоже видел лишь часть этой картины.
Как врач, я собирался остаться в городском госпитале до конца. Каждый день мы отпиливали заражённые руки и ноги, а бесстрашные медсёстры выковыривали из дыр червей и их коконы. Мы захлёбывались этой дрянью, уже даже перестали бояться и скидывали с себя паразитов непринуждённо, как комаров. Пока они не умудрялись зацепиться хоть за что-то, и тогда на нас тоже начинали появляться эти дырки, будто пчелиные соты. Больше всего меня удивляло, что это было не так больно, как представлялось.
Помню, как мы застали известие о том, что город сожгут, не отрываясь от работы. И даже не изумились. А одна из сестёр рассмеялась, сказав, что наконец-то отдохнёт. В общем, ты можешь себе представить. Мы ждали этого дня как избавления от этого ежедневного безумия.
А потом ко мне в самый разгар ухода за больными пришёл мальчишка. Маленький кудрявый Лукас; ему лет одиннадцать было тогда. Он сказал: «Это вы прославленный лекарь Юммира, господин Эрмигун?»
«Я», – ответил я. – «Только я тебе помочь ничем уже не смогу: самого сжирают заживо, сволочи». Однако Лукас воскликнул, что это он хочет мне помочь, и поднял обе руки вверх. Его ладони были покрыты круглыми дырками, но они были пусты, без «жильцов» и коконов. Они уже заживали. Такого я не видел ни разу! Я обомлел и спросил, как ему это удалось, а он ответил: «Мой брат придумал. Он сказал, что об этом должны знать все, и я решил начать с вас».
И я пошёл в оставленный особняк Эльсингов. Самый крупный и самый помпезный в городе. Сперва я удивился, что он пустует, но при этом не пострадал от мародёрства. Но потом я вспомнил ходившие по городу слухи про графа Эльсинга, его особняк и того, кого он в нём держит. Неудивительно, что к дому никто не приближался. То есть, почти никто: при входе лежало несколько неузнаваемых тел, иссушённых и не до конца целых.
Ну и сам граф восседал на лестнице. Эти его чёрные провалы вокруг глаз на пол-лица, две дырки вместо носа, выступающая под ними кость, основание рогов на лбу… правда, он их тогда уже отпиливал. Он посмотрел на меня и сказал «Добрый вечер», да так тихо, что мне почему-то сразу одна вещь вспомнилась. У меня дочка младшая пением занималась. И у неё были упражнения на то, чтобы голос направить в нос и в лоб, чтобы он резонировал в полостях в черепе. Ну мне сразу и пришло в голову – выходит, у него их нет? Поэтому, наверное, он почти беззвучный? Странная мысль, но потом я слышал, что он может гаркнуть басом, то есть он действительно не пользуется резонаторами черепа, только лишь грудными. Словом, на тот момент я увидел перед собою не чудовище, а прямо-таки иную форму жизни. Я невольно ахнул и спросил, что же он такое. А он ответил мне бодро: «Этого никто не знает. Для одних нечисть. Для других вампир. А зовут меня Демон. Граф Экспиравит «Демон» Эльсинг».
И заулыбался, обнажив свои клыки. Я понял, что раз он шутит, значит, жить будем. В общем, он мне рассказал, что все его шестнадцать лет он жил припеваючи, его кормили людской плотью и кровью. Только вот в последнее время он, не разбираясь, ел плохое мясо. А потом его семья бежала из города, и он с голодухи вылез в основное крыло, где встретил Лукаса. Увидев, что Лукас заражён, он предположил, что мальчишка просто не пробовал нормальной еды и вышел для него на охоту. Тот наотрез отказывался есть подобное мясо, но Экспир убедил его, что это необходимо, если он хочет вылечиться. Они приготовили то, что имели, и буквально в тот же день гады оставили Лукаса.
