– Возьмитесь, милая. Это сейчас вы воротите нос от моих мощей, а минутой позже будете держаться за меня, как утопающий за ужиный хвост.
«Ты-то где нахватался наших поговорок?» – мрачно подумала Валь и взялась за его локоть. Её рука показалась ей такой полной и такой сильной в сравнении с его. Но сейчас вся её мощь покорялась ему, как и врагу, потому что душа её спряталась в маленьком, боязливом бумсланге.
Она подобрала длинный подол, чтобы не запутаться на лестнице, и последовала за ним по крутой винтовой лестнице. Освальд шагал так медленно, что сонный удав и тот справился бы быстрее. Стук сердца перегонял движения ног.
Миновала арка графских покоев, тяжёлые двери, трапезный холл и тронный зал. И тогда стало по-настоящему страшно.
Весь замковый двор охватило кольцо огней. Множество лиц мелькало в подвижном мраке. Ближе всех к портику оказались узнаваемые дворяне. Их тёмные волосы, косы и строгие наряды сливались с чёрными мундирами, что обступали их. А помимо самих дворян здесь толпились их слуги и обычные горожане, то ли пригнанные силой, то ли добровольно пришедшие поглазеть.
Валь и Освальд вышли через распахнутые двери, и в тот же момент грохот упавших наземь табуретов градом осыпался на людей. То были подставки, что вышибли из-под ног висельников. Всех островитян, кто прислуживал в замке, подвесили на раскидистом платане. Мажордом Теоб, конюшие, уборщики, кухарки, – добрых три дюжины казнённых задёргались в конвульсиях, и ноги их запутались в танце агонии. Валь едва не присела; рука её железной хваткой вцепилась в Освальда.
Не сразу она поняла, что они вышли прямо в спину к нечестивому графу. Ярость ощущалась буквально через его горб, покрытый чёрным плащом. Она хлестала из него, и каждый жест его говорил о том, что он знает о побеге Беласка.
Валенсо был жив. Мрачный, он руководил повешением, и солдаты слушались малейшего движения его указующих перстов. Даже он не знал, чего ждать от графа теперь, когда прямо перед ним стоял на коленях связанный и истерзанный лорд Барнабас Хернсьюг. С портика всякий из пришедших мог видеть и пленника, и озверевшего «Демона» Эльсинга. Лукас, полностью облачённый в драконью броню, попытался озвучить его волю; он крикнул:
– Граф был милосерден с вами, глупцы. Но вы презрели его, и…
– Молчи, – рыком оборвал его Экспиравит. От его рокота отшатнулся даже Барнабас. Никто не ожидал, что костлявое, медлительное тело способно на звук, который оглушит хоть медведя. И который будет слышно и во всём Летнем замке, и за его остолбеневшими от ужаса пределами. – Все молчите! Довольно.
Он сорвал с рук перчатки и обнажил свои блистающие чернотой когти.
– Вы не пожелали быть моей провинцией, жители Змеиного Зуба, – рычал он, захлёбываясь ненавистью. – Вы решили, что у вас есть право убивать моих солдат и моих приближённых. Столько жизней вы забрали, что теперь ваш долг не выплатить никакими деньгами. Вы будете служить мне, жизнью или смертью, и служить вечно.
Своей чернопалой лапой он схватил было ворот Барнабаса, но вполоборота заметил Вальпургу. И обернулся к ней целиком. На глаза его был натянут низ тюрбана, завешенного вдобавок капюшоном, и лишь омерзительная серая пасть сверкала множеством желтоватых зубов. И двумя громадными клыками.
– Ко мне, – глухо пророкотал он. И Освальд отодрал от себя руку оцепеневшей Вальпурги. Она ни за что на свете не подошла бы к этому чудовищу. Но воспротивиться ему было ещё страшнее. Поэтому она нетвёрдой походкой приблизилась и замерла, зажмурившись, когда Экспиравит обошёл её и остановился за её спиной. Рывком он сорвал с неё шляпу с вуалью и отшвырнул их, заставив её потупить взгляд в свой звездчатый подол.
Прохладная бледная рука легла проскользнула ей за шиворот и оттянула ворот в сторону. Кончики ногтей упёрлись в кожу.
– Сопротивление! – уши чуть не лопнули от его возгласа прямо над головой. – Я пью вашу кровь. Смотрите, жалкие трусы. Вы не оплакиваете жертвы своих слуг, но, может, спасёте от вампирских клыков хотя бы чародейку?
Валь стиснула зубы, пытаясь не расплакаться от ужаса.
– Нет? Не хотите? До чего же вы отвратительны, змеи, что никогда не вступаются за своих.
Хрустнули плательные швы; Экспиравит разорвал ткань на взвизгнувшей от испуга Вальпурге. Обнажились шея и белый хлопок нижнего платья до самого плеча. В то же мгновение жуткий звук, будто треск, взрезал её уши, и боль ослепила её разум. Это граф вонзил в её плоть свои зубы-кинжалы, захлюпал кровью, впиявился в её беспомощное тело. И слабая попытка оторваться и не дать ему вытянуть из себя всю жизнь только усилила колотьё над ключицей. Словно зазубренная стрела, укус упыря под основанием шеи не давал шевельнуться. Сводил с ума от боли и лишь усиливал её с каждым вздохом.
За считанный десяток секунд на глазах у бесформенной массы людей Валь побелела, искривилась мучительной фигурой, и до последних мгновений вампирской трапезы истязание её внушало дрожь всем молчаливо смотрящим.
