Лестница приводила в оформленный старинными колоннами грот. Полуразрушенные стены разделяли его на несколько помещений. Но ветхость цепей и перекладин говорили о том, что настолько глухой норой не пользовались даже извращённые палачи Беласка.
По правую руку ржавели решётки тюремных камер. И в них вампир зорким глазом уловил движение. Губа дёрнулась, отзываясь на запах запёкшейся крови, но разум остудил неутолимую жажду и заставил приблизиться. В одной из камер на соломе лежал человек, чьи одежды отдалённо напоминали форму морского стража. Он часто дышал, его глаза закатились. Во второй некий почтенный джентльмен забился в угол. На его плече виднелась нашивка со змеем, что держит в зубах монету: это был кто-то из Финнгеров. В третьей была тоже весьма немолодая, но зато сохранившая рассудок женщина из местного дворянства. Она сперва с опасением глядела на вампира, а затем, гремя цепями, ринулась к решётке и взмолилась:
– Милорд! Ради всего святого! Вы не Он! Помогите! Помогите! Там Джаур и Хек; они совсем плохи! Я Джозия, Джозия Олуаз! Я не сделала ничего дурного…
Экспиравит переглянулся с Валенсо. Вот уж воистину пример злодейского логова.
– Доставай их и в госпиталь, – велел он тайному советнику. Тот спешно стал возиться с отмычками под благодарные рыдания аристократки. А сам Экспиравит пошёл дальше.
Это давалось ему непросто. Новый рядок ступеней погрузил его в ещё более тяжёлый кровавый дух. По жилам пробежалось искристое возбуждение, даже спина стала ныть меньше, а шаг сделался быстрее. Как сочетать своё хищное нутро с человеколюбием? Как видеть в тех, кто смотрит испуганными глазами не жертву, а достойного сострадания сородича?
Он открыл кованую дверцу, ведущую ещё глубже, и оказался в холоде мясного склада. На виду болталось подвешенное под потолком тело, и кровь с него стекала в керамическую чашу. В земляных нишах хранились руки и ноги. Граф не стал туда смотреть, а прошёл ближе к единственному освещённому месту. То лунный свет проникал сквозь крошечное оконце. Он обрисовывал змеиного истукана в саду Летнего замка, и потому длинная тень бога Рендра ложилась на студёную почву.
Чутьё не обмануло Экспиравита: как только он показался, так сразу зазвучали подобострастные шаркающие шаги. Освальд вышел к нему, кутаясь в свою рясу и шерстяную шаль, и кубок с кровью подрагивал в его руках.
– Забавное зрелище, не правда ли, – бархатно проговорил жрец и указал взглядом чёрных глаз на силуэт истукана. – Днём я закрываю это окошко, чтобы не повышать здесь температуру. А ночью он будто глядит на меня. Глупый бессильный бог зверья.
Экспиравит поднял голову чуть выше и посмотрел на него из-под полуопущенных век. Он ничего не ответил, только сильнее опёрся о свою трость.
– Угоститесь, милорд, – предложил Освальд. – Выпейте за отраду, которой вы стали для города. Дворянам суждено умереть. А простолюдины и мещане уже превозносят вашу мудрость, чудовищность и силу. Таков дар Схолия. Вы перестали запрещать себе охоту, перестали цепляться за жалкие надежды стать одним из людей и стали выше них, – и оттого он принёс вам победу и поклонение. Не без моей помощи, разумеется. Но я счастлив был послужить вразумлению этих земель.
Экспиравит хранил молчание. Затянутые паутиной зрачки неотрывно глядели на схолита.
– Не хотите? – истрактовал его безмолвие Освальд. Он пожал плечами и приложился к кубку. Холодная, разжиженная змеиным ядом кровь сдобрила багрянцем его тонкие губы. И отвращение сдавило глотку вампира. Впервые, наверное, в жизни.
Жрец допил и отставил кубок в одну из земляных ниш. Затем расстегнул свой тугой воротник и взглянул на вампира взором, полным спокойствия и решимости. Повисла пауза.
– Что это значит? – сухо поинтересовался Экспиравит.
– Вы пришли меня убить, милорд. Я готов. Для меня это будет честь.
Вампир вскинул брови. При одной этой мысли ему стало омерзительно. Хотя, надо сказать, интуиция у схолита была что надо. Экспиравит вздёрнул губу и бросил:
– С чего ты взял, Освальд?
– Я неправ?
– Неправ. Ты мой проповедник, ты верный сын Схолия и человек, который сделал мою охоту правомерной. Я не вправе что-либо делать – он сам заберёт тебя, когда посчитает нужным.
Уголки губ Освальда поднялись. Он застегнулся и молвил с нотой ехидства:
– А мне почему-то начало казаться, что вы, милорд, остались всё тем же наивным гуманистом, каким и были. Освободили моих пленников и пришли по мою душу, ведь, должно быть, я нарушил ваши законы.
– Ты действительно преступил их. Тебе не дозволялось вершить правосудие.
– Но я знал, кого беру. Знал, кто заслуживает, знал, кого не будут искать. В этом моё искусство.
– Ты хорош в том, чтобы быть хищником. Я понимаю, что угощения для меня ты собирал не в высокогорных родниках. Однако теперь я охочусь сам. Один. И тебе советую поумерить аппетиты, – хрипло выговорил Экспиравит и сделал шаг назад, покидая круг лунного света.
Освальд не сходил с места. Задумчивый, он сказал вслед:
