– Нет, Банди, не надо! – продолжала раздражающе скулить леди Мак. – Мы не покинем остров. Папа скрывается где-то в предместьях, а я здесь с Бархоткой. Это вам надо бежать. Вы и бегите. И… я знаю, что подвожу вас, я знаю! Но пожалуйста, не ждите, что я это спою! Я не в состоянии.
Банди прикрыл глаза и мысленно досчитал до пяти. Затем коротко кивнул и выпрямился. И обратился к мисс Матильде Гельждар, балетмейстеру:
– Мисс, а есть ли ещё какие-нибудь номера, которые ваши дамы смогут спеть и станцевать, если останется ещё время?
– Вы шутите что ли? – жгучая брюнетка, мисс Матильда была уроженкой большой земли, и её по-женски роскошная уверенность чувствовалась в каждом взмахе веера. – Мы и так сегодня выжимаемся до последнего. У нас ничего нового даже в репетициях не было.
Леди Мак оттого разрыдалась ещё горше. И, не выдержав, Эпонея оторвалась от кресла. Затем подошла, взяла у неё из-под носа ноты и скептически пробежала по ним глазами. Банди с надеждой наблюдал за ней.
– Если так сложно петь именно это, почему леди Моллинз не выберет что-нибудь другое? – сухо спросила Эпонея, решив, что песня хороша, но слишком уж сентиментальна для её циничного настроения.
– Я другого не знаю, я только недавно закончила учиться. Всё остальное – это распевки да всякие молитвенные гимны, – прошептала несчастная Мак.
– Мы обещали публике романтичную песню собственного сочинения, – добавил Банди. – Но для вас, ваше величество, это было бы…
– Опасно? – насмешливо спросила Эпонея. А затем опустила партитуру. – Да, может быть. С другой стороны, так иронично, не находишь? Я такое исполню без труда. Они посмотрят на меня напоследок, не зная даже, что это я. А потом отправятся на рога к Схолию. Кажется, во мне достаточно пороху, чтобы это сделать!
– А ещё что-нибудь вы знаете, если надо будет тянуть время?
– Чего я только ни знаю. Не волнуйтесь; я заткну револьвер сзади за пояс под свой траурный плащ, и, в случае чего, убью кого-нибудь прямо со сцены. Надеюсь, в честь моей дерзости поставят пьесу. Когда-нибудь.
Она подхватила подол и уже собралась уходить из гримёрки на верхний этаж, чтобы отрепетировать, но затем обернулась и попросила:
– Пошлите кого-нибудь передать сэру Лукасу Эленгейру, чтоб радовался: я буду петь.
Посыльным этим оказался Сепхинор. Он и так бегал по всему «Рогатому Ужу», разнося сообщения разной степени секретности, так что для него это было не впервой. Правда, теперь за ним неотступно ходила Бархотка. Он не сердился, хотя иногда она мешала. Но он знал, что она будет по нему скучать, когда он уедет.
– Только не говори ничего при сэре Лукасе, поняла? – наказал он ей. Он был одет, как и прежде, в штаны на лямках, рубашку со стоячим воротником и бежевый пиджачок. Так что его официальный статус сотрудника заведения не подвергался сомнению. Ну а Бархотка изо дня в день напяливала на себя одно и то же платье тёмно-синего цвета, что заменяло ей траурное. И к нему уже прилипла шерсть живущих на конюшне котов.
– Угу, – согласно кивнула она. Все её колкости давно растворились и превратились в отстранённое безразличие. Но его она из виду не упускала. – Я просто подожду тебя вот тут, за занавесом. Но ты сразу обратно, да? Ты же не уезжаешь ещё?
– Да не уезжаю, не уезжаю, – заверил её Сепхинор и сбежал по лестнице, а затем вынырнул из-за багряной парчовой шторы в шумный зрительный зал.
В полумраке меж столиками сновали девушки-официантки, одетые так, что мама бы упала в обморок при одном виде их оголённых бёдер и бескрайних декольте. Но Сепхинор привык. Он знал, что они в большинстве своём крайне отзывчивые дамы. А ещё им часто приходится иметь дело с мистером Валенсо за закрытыми дверями, и оттого ему их было жаль, потому что после этого они плакали.
Гремел оркестр, разрывая пространство от пола до потолка. По пути Сепхинор пытался не запутаться в ногах прислуги и посетителей и постоянно задирал голову к балкону. Его полностью освободили, чтобы там сидел граф. Фигура завоевателя, похожая на громадную кладбищенскую горгулью, почти закрывала собой мамин тонкий силуэт. А над ними обоими нависал громадный рыцарь, сэр Моркант, которым оказался мистер М. Сепхинор ещё не мог определиться со своим отношением к его истории, но точно верил, что он благородный человек. А вот дядя Беласк… необязательно.
Но как же одинока была там леди Вальпурга! Как хотелось ему хоть сказать ей, что он есть, что он уплывёт, и с ним всё будет хорошо! Банди запретил это, но… но разве можно взять и не попрощаться? Не о том ли, что забыла сказать маме «Пока», плачет каждый вечер Бархотка? Что, если они больше никогда-никогда не увидятся, а он так и не посмотрит в её доброе лицо напоследок?
