Змейские чары полностью

Словно откликаясь на ее слова, камень и справа, и слева от них подернулся волнами.

— Мм, не совсем. — Чародей вновь взмахнул рукой, предлагая ей идти вперед. — Мы сейчас находимся в мире земляных балауров. Это их вотчина, они тут в некотором смысле плавают, как рыбы в воде. Все, что нас окружает, — не то, чем кажется. Здесь нет настоящего камня, он вам мерещится. Есть только…

Кира тяжело вздохнула, услышав новое слово на языке подземных драконов.

Наверное, рябь, которую она не раз видела в прошлом, вызывало какое-то другое, похожее существо — или даже несколько существ. Они, вероятно, плавали сейчас слева и справа, сверху и снизу от непрошеных гостей, способные в любой момент вырваться из камня и… цапнуть. Если бы Кира об этом знала раньше, она бы попыталась как-то вывести местных жителей из себя, чтобы они прикончили ее раньше, чем она попадет в змейский сад. Или… к чему опять эти мысли? Она уже один раз ошиблась, выбрав такой путь.

Чтобы отвлечься от сомнений, она спросила:

— У него есть имя? У вашего балаура?

— Я зову его Оштоба, — ответил граманциаш. — Это значит «дурачок».

— Почему? — искренне изумилась Кира.

— Потому что только дурак мог привязаться к такому, как я.

«Вы проницательны, — сказал он. — Это необычно».

Старший, в отличие от братьев, любил тишину. Его не прельщали ни стоны удовольствия, вырвавшиеся вопреки здравому смыслу, ни крики боли. Он начинал свои забавы с того, что бросал пленницу на холодное ложе и втыкал иголки в определенные места на теле Киры, отчего она полностью теряла власть над собственными конечностями, оставаясь при этом в сознании… до определенного момента, который, увы, наступал довольно поздно.

Этот брат был полностью черным, и даже его драгоценный третий глаз выглядел как полированный гагат, источающий темный туман. В том, что касалось плотских утех, он не отличался фантазией и не стремился к излишествам; единение тел для него было скорее чем-то вроде обязанности. Она видела, как сосредоточенная гримаса на узком лице сменяется кратким мигом отрешенности. Для кого-то этот миг был целью, но Старший жаждал того, что начиналось потом. Его губы изгибались в жестокой улыбке. В черных глазах вспыхивали алчные огоньки. Он наклонялся к ее обнаженной груди, слизывал пот с белой кожи, царапая ее растущими клыками, а потом вонзал их в плоть.

Он превосходно разбирался в строении человеческого тела и знал, откуда можно вырывать мясо, кусок за куском, так, чтобы жертва прожила как можно дольше. Участь свиньи или коровы, в свой последний день увидевшей приближение мясника, казалась Кире завидной, поскольку ни один мясник не длил страдания скотины сверх необходимого. Свинья могла завизжать, корова — замычать, давая волю своему страху, Кира только смотрела, не в силах ни закричать, ни зажмуриться. И судя по тому, как Старший не сводил глаз с ее лица, ему это нравилось не меньше, чем вкус ее крови.

Змей пожирал Киру медленно. Так было и с двумя его братьями: через некоторое время она переставала чувствовать боль — на смену ей приходило нечто… иное. Реальность начинала трепетать, словно разрисованный задник театральной сцены, и это касалось как настоящего, так и прошлого. Все становилось зыбким: кто она такая? Как давно родилась? По каким улицам бежала вслед за отцом в сторону городского рынка? Какие сказки рассказывала ей мать, какие книги подсовывала позже? Что за люди считали себя ее родителями? Неужели все это было, а не пригрезилось?

Иногда она превращалась в заросли придорожной крапивы, и это было лучше всего.

А еще случалось так, что из-за разрисованной холстины начинали доноситься голоса. Они говорили на понятном — хотя и чужеземном — языке, произносили причудливо исковерканные слова, сморщенные и темные, пахнущие холодом. Αἰών. Σιγή. Άλήθεια. Проникнув в ее разум, слова менялись: трескалась покрывающая их шершавая корка, выпуская на волю таившиеся внутри лепестки удивительных оттенков. Цветение слов отвлекало от происходящего, отвлекало от боли, крови и нежеланных, предательских всплесков смертоносного удовольствия, и Кира ждала их с нетерпением. Каждое утро, воскресая в своей комнате, она недолго ощущала внутри себя поразительный Λόγος из мыслей давно умерших людей — быть может, тех, кого змеи в конце концов все-таки сожрали по-настоящему. Хотелось верить, что от нее останется хотя бы семечко, которое однажды кому-нибудь поможет.

Βύθος.

Или, в крайнем случае, прорастет крапивой.

— Если пойдешь, то пожалеешь, — слышится в тишине голос стригойки, которую никто ни о чем не спрашивал. — А не пойдешь — точно пожалеешь.

Глаза светятся безумным огнем, с обнаженных клыков капает слюна.