Князь смотрит на хилого, болезненного последыша с высоты трона, хмурит брови. Войку дрожит, как мокрый котенок, как испуганный заяц, но только внутри. Он застывает, глядя на отца, и прикусывает щеку, чтобы сосредоточиться на боли, а не на гневе, который неминуемо нагрянет.
— Ты? Неспособный подстрелить даже воробья, теряющий сознание при виде безголовой утки, рыдающий над старой клячей, которой подарили достойную смерть? Дитя мое, а ты хоть знаешь, где у меча рукоять? И как стрелять из лука так, чтобы не остаться без носа? Когда ты в последний раз ездил с братьями на охоту, не говоря уже о битве?
Войку стискивает зубы: хоть он и ждал такого удара, все равно нелегко.
Один из упреков несправедлив. Стрелять из лука его научил конюх, в прошлом один из воинов княжеской дружины: в походе он получил ранение и, хоть внешне калекой не выглядел, теперь два-три раза в месяц страдал от припадков, после которых полдня не мог ходить. Но сидеть столько времени без дела он тоже не мог и потому придумал его; по обоюдному согласию учитель и ученик не стали рассказывать князю про учебу, которая вот уже полгода шла на полосе неиспользованной земли позади княжеских конюшен.
Войку не только знал, как натянуть тетиву и выпустить стрелу, не навредив при этом себе, — он стрелял достаточно хорошо, чтобы дядька Северин не мрачнел, как затянутое грозовыми тучами небо, а лишь изредка хмурился, будто Солнце ненадолго пряталось за облаком. Юноша не взялся бы соперничать с лучшими стрелками князя, но…
— Нет. Даже слышать об этом не желаю.
— Но почему, батюшка? Если есть хоть крошечный шанс…
— Я так решил, — перебивает князь, и Войку понимает: не будучи в силах остановить вора, отец вознамерился его обставить. Гордый и яростный, князь не мог даже помыслить о том, чтобы признать поражение в битве… Но ему еще не приходилось сражаться вслепую, с врагом, который окутал себя пеленой волшебного тумана. Срубить яблоню — единственный способ выйти из игры, не ударив лицом в грязь.
Возможно, он и прав.
Войку расправляет плечи, вновь вынуждает себя застыть, глядя в отцовское лицо.
— Если ничего не получится, — говорит он четко и громко, так, чтобы слышал каждый из притаившихся за дверьми тронного зала, — я срублю яблоню сам. Завтра же утром.
Князь хмыкает. Приподнимает бровь. Молчит.
— Ты возьмешься за топор? — вместо него спрашивает старший брат, до сих пор стоявший у трона со скучающим видом, как будто не замечая, с кем и о чем говорит отец.
— Да.
— И не отрубишь себе ногу? — подхватывает средний, перестав ковырять щепкой в зубах.
Оба смеются.
— Даже если отрублю… какая разница, — отвечает Войку, и у него не получается сдержать дрожь в голосе.
На лицах братьев — жестокие ухмылки, князь снова хмурится, но все-таки чутье подсказывает: еще не все потеряно. Еще остался последний козырь.
— Если у меня не получится остановить вора, я срублю яблоню сам и отправлюсь в монастырь Калу-Гастру, чтобы там остаться. Вы больше не будете стыдиться своего хилого и вечно больного… родственника. Даже наоборот — будете с гордостью всем рассказывать, что он теперь среди святых людей, а может, и сам скоро станет святым.
Братьев такой поворот застает врасплох, они замолкают и переглядываются, а вот отец… Отец будто слышит больше — не просто больше, чем старший и средний сыновья, но больше, чем сказал сам Войку. Теперь уже князь заглядывает сыну в глаза, и на краткий миг оба друг друга понимают. Впервые в жизни.
Братья пытаются что-то сказать, и в дальнем конце комнаты открывается дверь, кто-то бежит в вихре развевающейся вышитой ткани, кто-то плачет, но князь встает и поднимает руку. Все замирает — даже само время ему сейчас подвластно.
— Быть по-твоему, — говорит князь.
И мир подчиняется его слову.
Ночью в саду холодно. Войку не осмелился попросить одеяло, но в том самом месте за кустами напротив яблони, где собирался караулить, обнаружил две старые попоны — их, конечно, положил туда дядька Северин, без лишних слов. Княжич его не видел после памятного разговора с отцом. Он вообще не помнит, что видел в промежутке между тем разговором и нынешним сидением в засаде, словно все случившееся вырезали острым лекарским ножом. Словно из тронного зала он сразу перенесся сюда.
Ночью в саду шумно. Кажется, что должна царить тишина. Поначалу так оно и есть, но с каждой секундой тишайшие шорохи, щелчки, повизгивания и трели становятся громче. Он начинает различать звуки: ветерок всколыхнул листву… кошка мягко ступает по жухлой траве… мышь выбралась из норы… жук грызет дерево…
Где-то поодаль заводит ночную песню совка, и от ее размеренных грустных вскриков Войку начинает зевать. Осознав, что происходит, он хмурится и двумя пальцами правой руки выкручивает кожу на левой так, что на глаза наворачиваются слезы.
На тот случай, если простым способом прогнать сон не удастся, у него есть нож в сапоге.
