Яблоня высится, словно царица на троне, облаченная в мантию из звездного неба. Ночью расстояния обманчивы, не поймешь, сколько до нее шагов — десять, сто, тысяча… А может, она рядом? Войку кажется, что он становится маленьким, словно мышь, и прямо перед носом у него шершавая кора — покрытый корой ствол, широкий и высокий, будто крепостная стена. Такой же неприступный. За этой стеной таится магия, и если она вновь достанется неведомому вору, Войку…
Он опять щиплет себя за руку, и яблоня уменьшается до нормальных размеров.
Почти.
Листья шелестят. Яблоки поблескивают; в свете Луны они кажутся скорее серебряными, чем золотыми. Интересно, думает княжич, что отец собирается делать с этими странными, явно несъедобными плодами? За годы в замке не раз бывали мудрецы и даже колдуны, в том числе из дальних краев, но с ними князь беседовал без посторонних ушей — мало того, означенные уши стражники даже к дверям не подпустили.
А что делал с яблоками вор, собирающий их столько лет?
Листья шелестят, крона на глазах разрастается, становится плотной и вместе с тем плоской, как будто яблоня не настоящая, а вытканная на гобелене, который слегка колышется на ночном ветру. За гобеленом прячется что-то большое, очень большое… и именно по этой причине страшное. Как страшен человек муравью, что выполз на середину коридора.
Листья…
Должно быть, на руке появился большой синяк, потому что теперь она болит от простого прикосновения. Крона уменьшается, обретает привычный вид — насколько можно судить в ночной тьме. Совка, будто взяв на себя бремя кукушки, что-то считает. Лук на коленях и колчан на спине кажутся тяжелыми, будто сделаны из камня.
И внезапно княжич понимает, что, хоть яблоня больше не выткана, она по-прежнему служит ширмой для чего-то… или кого-то. На него смотрят из ветвей. Он не видит явных признаков того, что там кто-то спрятался, просто ощущает всем телом его присутствие.
Он вскакивает, одновременно натягивая тетиву лука, и стрела в его руке будто рвется вперед сама по себе, еще до того, как он ее отпускает. Шорох делается нестерпимо громким, и на краткий миг в листве мелькают чьи-то глаза. Войку судорожно вздыхает…
…и просыпается. Уже утро; на яблоне не осталось ни единого плода.
А дальше?
Все очень просто.
Войку почти ничего не говорит и лишь краем уха слышит насмешки братьев, плач матери, раздраженные слова отца, который, похоже, всерьез надеялся на другой исход. От топора на неумелых ладонях появляются кровавые мозоли, но он ничего не замечает и, пока дворцовый лекарь мажет их дурно пахнущей мазью, мыслями снова и снова возвращается в минувшую полночь, пытаясь воскресить перед мысленным взором гобелен ветвей-нитей, чтобы понять: кто же за ним прятался? Чьи глаза княжич успел заметить перед тем, как позорно уснул?
И куда улетела стрела, раз ее не нашли?
Впрочем, искали не слишком усердно.
Он прощается с отцовским замком навсегда, целует напоследок бледную мать и отправляется в дальний путь. Монастырь Калу-Гастру — место необычное. О нем в преданиях говорят, на волоске подвешен, на соломинку опирается, намекая не то на чудо, не то на магию. На самом деле Калу-Гастру расположен в скале — не в скалах, не на скале, а именно в скале, в пещерах, к которым за сотни лет монахи пристроили наружную часть, похожую на ласточкино гнездо колоссальных размеров. Но все же сердце монастыря спрятано в толще камня, и его обитатели по много месяцев кряду не видят солнца, смиренно переписывая книги при свечах и лучинах.
Говорят, это колдовские книги, но, чтобы хоть коснуться одной из них, сперва надо стать послушником и как следует потрудиться. В скальной обители нет недостатка в делах, которые можно поручить юноше, даже хилому, даже княжеского рода. О последнем никто и не вспоминает. Он подметает, чистит, штопает, строит, добывает камень, расширяет пещеры; он становится жилистым и крепким, но остается очень худым и постоянно кашляет не то от холода, не то от пыли. Каждый прожитый в монастыре год рисует на его лице в три раза больше морщин, чем положено по возрасту.
Когда Войку разрешают войти в особую келью со столом и лучиной, когда приносят книгу, его коротко остриженные волосы уже наполовину седые. Он с трепетом касается страниц, исписанных строчками на незнакомом языке. Это колдовская книга, но ему не суждено познать сокрытые в ней истины. Так решил настоятель.
Ошибся.
На десятой странице книга начинает разговаривать с Войку. Она шуршит, пощелкивает, пищит и курлычет, и в потоке звуков прослеживается рисунок, с каждым днем все более понятный. Книга обещает открыть двери — множество дверей, дверей немыслимых, дверей прекрасных и ужасных, — соблазняет ключами, уводящими вниз лестницами, фиолетовыми небесами, с которых светят не звезды, а очи наказанных ангелов. Пальцы, испачканные в чернилах, не удается отмыть, и, когда наступает время отдыха, Войку еще долго лежит, разглядывая во мраке растопыренную ладонь, как будто его глаза обрели способность различать виды темноты.
