Он смотрит в лицо невесте, растерявшись от этих странных слов, и вдруг понимает, что глаза у нее совершенно черные, без белков. А зрачки — яркие золотые точки, похожие на дырки в занавеске, за которой полыхает пламя. Глаза стригойки. Такие твари умеют превращаться в кошек, собак и даже тараканов — было бы кстати, но для превращения нужно кувыркнуться, что весьма непросто, когда висишь на стене, прикованный за руки и за ноги.
Войку…
…понимает, что именно эти глаза смотрели на него из-за яблоневого гобелена.
А еще Войку понимает, что сидит на пустом бочонке в подземелье, куда пришел из-за спора с братьями, и от стригойки его отделяют пять шагов да решетка. Его как будто со всех сторон обложили мешками с зерном — тяжелыми, очень тяжелыми мешками.
Так бывает, если заснуть в сыром и холодном погребе, пусть и ненадолго.
Какие поразительные сны ему приснились…
Он смотрит на стригойку, чьи глаза теперь светятся не безумным, а холодным, расчетливым огнем. Эти твари умеют превращаться в тараканов… нет, надо вспомнить что-то другое, что-то важное… Ах да, они пьют не только кровь. Незримые мешки становятся все тяжелее; нет, не так — это его руки и ноги слабеют. В нем осталось теперь так мало жизненной силы, что он даже встать не сумеет.
Только и может что смотреть на нее.
Она улыбается — чуть-чуть виновато.
Войку закрывает глаза.
И внезапно все становится простым и понятным. Он не пойдет караулить вора у яблони в саду — он никогда не узнает, был ли этим вором змей, стригой, балаур или кто-то из людей. Ну и ладно. Жаль яблоню, отец ее точно срубит, но, быть может, неведомый вор уже искупил свое злодеяние тем, что разнес семена по чужим краям, и теперь где-то растут много диких волшебных яблонь, которые дадут плоды лет через сто.
Он бы их в любом случае не увидел…
Стоит об этом подумать, как его ушей достигает шелест листвы, а ноздри щекочет запах яблок. Он не хочет открывать глаза, понимая, что это очередная иллюзия стригойки. Но соблазн велик. Наверняка она покажет ему сад, где яблони такие высокие, что по их крепким веткам можно добраться до неба. В золотом свете раннего вечера — самом драгоценном из всех, что только существуют в мире людей, — листья тихо шуршат на легком ветру и покачиваются плоды. Каждый похож на маленькое солнце, каждый — овеществленное чудо. Она даже может рассказать ему, в чем их истинный смысл.
Нет.
Если снаружи — иллюзия, то он останется во тьме под в
— Я стрела в полете, — тихо говорит Войку. — Я скоро достигну цели.
«И я ни о чем не жалею».
На Перекрестке — так Кира привыкла называть пещеру, из которой вели три выхода, но только один был ей открыт, — Дьюла без тени сомнений двинулся вперед, к туннелю, затянутому паутиной. Она остановилась и растерянно уставилась вслед чернокнижнику. Он уже скрылся за ближайшим каменным выростом и тут сообразил, что остался в одиночестве; вернувшись, нетерпеливо взмахнул рукой.
— Туда нельзя, — тихо сказала Кира. — Там опасно.
Он вскинул брови.
— Вы хотите сказать, госпожа Адерка, что там опаснее, чем у змеев в логове?
Она кивнула, и граманциаш продолжил:
— Не желаете ли объяснить почему?
Тон был спокойный, отнюдь не раздраженный ее нерешительностью, но Кира все же расслышала иронию, легкую, словно парящий над травой пух одуванчика. Она понимала, конечно, до чего странным должен казаться ему такой поворот после сбивчивого рассказа о змеях, прозвучавшего в самом начале первого туннеля… и, вероятно, принимая во внимание то, что он уже знал, раз вообще отыскал ее и предложил помощь.
Как объяснить, что за все эти ночи она привыкла к разумному злу, но продолжала бояться зла тупого, сильного и не знающего пощады? Как доказать, что это не пустые слова, не вывернув душу наизнанку вновь?
— Там паук, — просто сказала она. — В туннеле. Он… очень большой.
— Вы пробовали туда войти?
— Один раз, — прошептала Кира. — Он меня схватил и утащил в гнездо. Там… паучата.
Той ночью змеи в конце концов нашли то, что от нее осталось, и единодушно решили, что доедать за прожорливыми паучатами не станут — лучше дождутся следующего цикла, получат гостью в нетронутом виде и наверстают упущенное. И покинули логово, оставив иссохшую, но все еще живую мумию с выпученными глазами и затянутым паутиной ртом болтаться в липком коконе. Паук с паучатами, дождавшись их ухода, вернулись. До рассвета оставалось еще очень много времени.
Она поняла, что слов больше нет, и отвернулась.
Дьюла вздохнул:
— Госпожа Адерка… Кира… пожалуйста, выслушайте меня. И посмотрите на меня. Прошу.
Исполнить эту просьбу было так сложно, будто перед ней стоял не граманциаш, а все трое змеев с пауком в придачу. Кира все же сделала над собой усилие, чувствуя, как по щекам льются горячие слезы. Она дрожала, словно каждая мышца и каждый нерв превратился в туго натянутую струну.
